Секретики

Иван терпелив, жутко терпелив. Почти как его народ. Холл, нахмурившись, полностью погрузился в свои бумаги — и его не могут отвлечь ни солнце, тёплыми лучиками согревающее спину, ни голубое, заманчивое небо, ни даже лёгкий тёплый ветерок. Только белый пергамент бумаги, только кривые, скачущие буквы почерка собственного Короля (или какого-то чиновника? Он уже не помнит), только напряжение и полная отдача работе — вот секрет его успеха в «омерзительных бумажных», как выражается Брагинский, делах. Россия тоже здесь — он непоседливой юлой крутится вокруг Холла, заглядывая ему через плечо в бумаги и тоскливо вздыхая. Брагинский подойдёт то справа, то слева, то усядется на столешницу, болтая ногами; то замрёт на несколько минут, отрешённо разглядывая стену, а потом вновь начнёт нарезать круги по комнате и заискивающе поглядывать на Холла, мол, ау, вот он я, здесь! Но не сунется. Не сунется, не подойдёт ближе, чем можно — он знает, что для Холла «бумажки» крайне важны, не так, как для него, России. Будет терпеливо ждать, не отходя ни на шаг, но и не приближаясь ближе положенного. Верный пёсик, честное слово. По крайней мере, так было раньше. Сейчас же всё по-другому. Холл начал замечать, что Иван… меняется. Залетая теперь в его покои, русский не начинает трещать, рассказывая о своих делах, как всегда было раньше, не начинает приставать, заигрывать и весело смеяться, радуясь встрече. Россия меняется, постепенно превращаясь во взрослое, солидное государство: теперь он уже незаинтересованным взглядом пробежится по новому кораблю, хотя раньше бы излазал его вдоль и поперёк; теперь он уже совершенно равнодушно относится к полю подсолнухов, что когда-то высадил Холл — он только приляжет на землю, закинув руки за голову, и устало прикроет глаза, погружаясь в дрёму. А раньше бы обязательно сорвал охапку цветов, уселся рядом и задумчиво перебирал лепестки, изредка поглядывая на Холла. Россия меняется — и меняются их отношения. Иван теперь редко подсаживается к нему — он старается держаться на крохотном, но расстоянии. В нём больше нет трогательной беззащитности и наивности — взгляд русского стал холодным, подозрительным и… лживым. Да, лживым — его всё-таки научили лгать, предавать, вести двойную игру. У Холла что-то сжимается внутри, когда он понимает — потерял. Нет больше того наивного светлого мальчишки с обезоруживающей улыбкой — есть могучая Северная Империя, что всё реже приезжает к нему домой, предпочитая развлекаться у себя на Родине. Хотя оно и понятно — гостей у Брагинского с каждым днем всё больше, и даже Пруссия с недовольством признал, что недооценивал Ивана. К нему теперь ездят как на праздник: его новая столица красива и опрятна, люди — воспитаны, Императрица — умна и весела, а сам Россия — желанен. У него слишком много поклонников, чтобы Холл успевал охранять его ото всех. Да Голландия и не может — у него работа, бумаги, сестра и брат. Россия и без него, утешает себя Холл, справится, не маленький уже. Голландия смотрит на календарь, мысленно отмечая, что Брагинского не было уже около трёх недель — рекордный срок. А затем возвращается к своим бумажкам — сейчас они важнее Северной Империи. И вскоре он совершенно забывает, что сокращенное имя России — Ваня. Наверное, это и было первой ошибкой — во время одной из тех редких ночей, что они всё ещё проводили вместе, он называл своего любовника только так. Иван, иди сюда. Скорее, Иван. Иван, не медли. Почему ты застыл. Да, да, быстрее, давай, Иван, Иван, Иван… А наутро Иван исчез. Просто встал и ушёл, передав младшей сестре Холла послание, в котором крайне лаконично сообщалось: «Дела». Холл ждал письма, сообщения, гонца или ещё чего-нибудь — пусто. Только через неделю пришло приглашение на бал в крайне сухой и сжатой форме, впрочем, написанное на дорогой ароматизированной французской бумаге — и тогда Голландия, впервые рассвирепев на русского, первый раз за все их отношения проигнорировал Россию. И снова с головой в работу. Сестра же Холла, прекрасно знающая о личной жизни своего брата, настойчиво рекомендовала ему забросить все дела и ехать к Брагинскому:  — Ты же сам знаешь, насколько это опасно. Франция, Пруссия, Речь Посполитая… Он всё ещё ждёт тебя, Холл. Не дури, плюнь ты на эти бумажки, никуда они от тебя не денутся. А вот он может. Я же тоже не слепая — вижу, что ты по нему скучаешь. И не отнекивайся. Ешь давай. — Она ставит перед Холлом тарелку давно остывшего ужина. Он потирает усталые глаза, а потом, под пристальным взглядом сестры, неохотно начинает есть.  — Ждёт он меня, как же, — Голландия не хочет ворчать, но голос не слушается его. — Если бы ждал, хоть приехал бы за месяц, что ли… А так у него, видите ли, бал, и Франция приезжает, и вообще! .. Сестра с грохотом ставит перед Голландией кружку с пивом и сухим резким тоном сообщает:  — Он приехал неделю назад и ждал, пока ты освободишься. Уехал только вчера, когда понял, что все попытки безнадежны. — И она вылетает за дверь, хлопнув ей так, что с потолка сыпется труха. Де Вард сидит около минуты, гипнотизируя кружку. В голове у него маршируют слова, никак не желающие строиться в прямую, чёткую мысль. Был. Здесь. Не. Потревожил. Ждал. Приезжал. Россия. К. Нему. Черт. Идиот!!! А потом Холл летел по ночным улицам Амстердама, спотыкаясь и ругаясь со всеми, кто встречался на его пути. Он бежал к пристани, туда, где ещё должен был стоять отходящий в Россию корабль. В голове билась только одна мысль — успеть! Он запыхался и в который раз пообещал бросить курить, он испачкался в грязи и теперь уже поклялся замостить дороги, он взлетел на корабль, вот-вот собирающийся отходить, и посулил несчастному купцу горы золота за место на палубе. А потом он стоял, наслаждаясь холодным солёным ветром и тишиной ночного моря, стоял и смотрел на луну. Круглая и белая, он чем-то напоминала ещё совсем юного Ивана, такого, с каким Холл встретился в первый их день знакомства. На лицо наползла непрошеная улыбка. А ведь сейчас Россия уже спокойно и читает, и пишет по-французски. Смирился с этим языком. Он теперь не допустит ни грамматической, ни лексической ошибки, никогда не забудет о чистоте и опрятности, будет вести себя на приеме как истинный аристократ — и всё-таки в глубине его глаз осталось то, за что Голландия так любит эту страну. Тьфу ты, дурацкие французские романы, одна слащавость и приторность, мысленно сморщился Холл, но взгляд от луны отвести так и не смог. ###################################### В столице России Холл оказался спустя три дня. И только сейчас он понял всю глупость своего поступка: грязный, с щетиной, он предстанет перед глазами Ивана, который вряд ли оценит внешний вид любовника. Можно было бы зайти на постоялый двор, попросить бритву и сменную одежду, но все деньги, что были у него с собой, Холл отдал капитану корабля. Но он всё же пошёл во дворец к России. И в который раз убедился, что Иван не такой, как остальные. Франция был рядом с ним — ухоженный, красивый, галантный Франция с миллионами своих неповторимых черт, романтик, весельчак, беззаботный идеал их века. Голландии было стыдно, что он предстал перед опрятным, надушенным Францией в таком виде — и он не мог противопоставить свой запачканный камзол роскошному французскому одеянию, свои растрёпанные, грязные волосы — элегантным кудрям, уложенным волосок к волоску, свой аромат, смешавший в себе солёный бриз и запах табака — дорогому французскому парфюму. Лицо де Варда, по сравнению с лицом Бонфуа, было тусклым, не выспавшимся, усталым и блёклым. Даже кожа, нежная и розовая кожа Франции на две головы обскакивала загорелую, грубую от шрамов кожу Голландии. И всё-таки Россия, стоявший рядом с Францией (слишком близко, как отметил Холл, и сердце его нехорошо ёкнуло), расцвел, заметив его, де Варда. И всё-таки Россия, этот глупый Россия позволил мимолётной улыбке украсить свое лицо именно при виде Холла, робко постучавшего в покои Брагинского. И всё-таки глаза русского сияли огнем радости и облегчения именно его, голландца. О, Россия тоже боялся, что Холл забыл про него. Приятно, жутко приятно. И всё-таки Иван, отойдя от Франции, лёгкой и плавной поступью направился к нему. И всё-таки Иван, заключивший его в объятия, прижимался всем телом к нему, Голландии. И всё-таки Иван, совершенно не стесняясь Франции, прошептал «я соскучился» именно ему, Холлу де Варду. Не Франциску, а ему. Холл тихонько перебирал пряди мальчишки, замечая, как тот вырос и окреп. Сколько он возился с этими треклятыми бумагами? Почему он променял это сокровище — высокое, прекрасное, хрупкое сокровище, — на какие-то там документы? Ведь если он, Россия, рядом, кому какое дело до состояния экономики? ... Мимо пронёсся светлый вихрь, пахнущий сладким цветочным амбре. Стиснув зубы, Франция прошептал:  — В этот раз ты успел, де Вард. Но посмотрим, успеешь ли в следующий. Береги его, иначе упустишь. А затем Франциск вылетел прочь, признавая свое поражение. И Холл не смог сдержать самодовольной улыбки. Да, Россия растет и меняется. Но, слава Богу, привычка быть однолюбом у него неизменна. И, хвала небесам вдвойне, своё сердце русский уже отдал одному моряку, смирившись с участью постоянного ожидания. Любовь к морю требует жертв.

***

Япония значил для Холла многое. Мало того, что Кику был закрытой, изолированной страной, которая жутко нуждалась в необходимых товарах — и вот тут-то на сцену выходит моряк-путешественник, не страшащийся плавать на другой конец света, дабы доставить необходимое Японии дерево и уголь за относительно невысокую плату, — так ещё он был и строгим блюстителем традиций, не смеющим даже думать о переменах в своей жизни. Голландию умиляло, как смешно краснеет Япония при виде открытых декольте европейских дам (он показывал Кику модный журнал с гравюрами), как смешно он пытается подражать французскому языку (впрочем, даже не думая хоть как-то осквернять им свою культуру), и с каким упоением слушает рассказы о далёких и, увы, запретных землях. Голландия часто ловит себя на мысли, что Япония кого-то ему напоминает. Кого-то того, кого он давно потерял в грязи «просвещённой Европы». Голландия находит, что наивность и нерешительность Японии очень даже забавны и что где-то он уже сталкивался со страной, с восхищением рассматривающей его, Голландии, корабли. У той страны были светлые волосы, светлые глаза и светлая, открытая душа. У Японии — тёмные локоны, тёмные радужки и непонятная, очень скрытная сущность. Они — противоположности, совершенно разные, но что-то их объединяет, что-то заставляет Холла, находящегося в компании Японии, постоянно повторять в голове его имя, опасаясь назвать Кику уменьшительно-ласкательным именем того человека, что крайне далеко отсюда. Того человека, что уже никогда к нему, Голландии, не вернётся. Горько и противно оттого, что позволил ему стать одной из Империй. Он осуществил мечту мальчишки, но взамен тот отдал слишком большую плату — он потерял себя. Теперь он часть Европы, развитая, прогрессирующая страна, сильная держава, готовая перегрызть глотки своим противникам. Он не должен был стать таким. Это виноват Голландия. Нет больше Ванечки, есть Иван Брагинский, Российская Империя. А вот с Японией ему как-то комфортнее. Он знает, что Кику видит в нем учителя, наставника и чуть ли не святого («совсем как он когда-то» — горько прибавляет внутренний голос). Он знает, что Япония улыбается только ему, хоть редко, но улыбается («ты ведь помнишь, как он забирался к тебе в постель, правда?»). Он знает, что Кику с нетерпением дежурит у причала, когда видит приближающийся европейский корабль («а помнишь, как он однажды заснул на пристани, карауля тебя всю ночь?»). Япония готов учиться и готов внимать Холлу, Япония готов слушать Холла целыми днями ("не притворяйся, что теперь не замечаешь его восхищённых взглядов!"). Япония готов отдаться ему полностью, для него, Хонды, Холл единственный («но… для него ведь тоже…»). И ещё Голландия знает — Япония любит его. А кого любишь ты? Ответ выясняется, когда корабль, идущий в Россию (как указано в документах капитана) по приказу этого самого капитана меняет курс на остров Хонсю*. Кику, как обычно, рад его видеть. Он угощает его своей едой (гадость, по мнению Холла, редкостная), вновь показывает давно изученный город-столицу, отводит на горячие источники, надеясь, что долгожданный гость наконец-то расслабится. Но Голландии тошно от самого себя — перед глазами стоит письмо с почерком русского, где особо ясно выделяются слова «Жду. Скучаю. Люблю». Холл поглощает всё, что ему предлагают — он глушит саке пиала за пиалой, пытаясь прогнать навязчивый образ светловолосого мальчишки, радостно смеющегося посреди поля подсолнухов. И когда горячие губы Японии, уже окончательно отчаявшегося развеселить гостя, несмело накрыли губы Голландии, в голове прозвучал родной, до боли щемящий голос: «Корабль сбился с курса». И когда руки Голландии, увлеченного жаркими поцелуями, забрались под кимоно Кику, в голове раздался одинокий, потерянный плач брошенного, разбитого Московии, лишившегося своей опоры. И картинка улыбающегося, радостного Ивана перед глазами треснула, разбиваясь на мелкие осколки и впиваясь в сердце де Варда. ################################# Ему хватило смелости вернуться. Ему хватило смелости развернуть корабль, возвращаясь к первоначальному курсу, и ему хватило смелости бросить якорь в столице Брагинского. Ему хотелось прибыть незамеченным, тихонько пробраться в дом и покои русского, упасть перед ним на колени и всё самому рассказать, не таясь. Он никогда ещё не чувствовал себя настолько грязным и жалким, как сейчас. Ему хотелось только одного — прощения. Но Иван всегда любил расстраивать чужие планы. Он знал, что Холл приедет — и от того факта, что Россия знал и наверняка ждал, опять дежуря на пристани, де Варду хотелось рвать на себе волосы. Он не мог смотреть на приближающуюся радостную фигуру, распахнувшую руки для объятий — он потупил глаза и отвел взор, молясь, чтобы эта пытка скорее кончилась. Иван обнял его — и тут же отпрянул, недоверчиво поглядывая на него, Голландию. Фиалковые глаза распахнулись в изумлении. Внутренний зверь, оживший в душе русского, заскулил. Ему жутко хотелось прильнуть к Голландии, приласкаться, но он чуял другого. Того, кого Холл предпочёл ему. Россия потерянно смотрел на кафтан Холла, не в силах поднять взгляд выше. Он тяжело дышал. Руки сами сжимались в кулаки и разжимались. Слова извинений застряли в горле Холла. Он не мог ничего из себя выдавить.  — Япония, — необычайно тихо и тонко прошептал Россия. Холл микроскопически кивнул. Брагинский вскинул голову. Лицо русского исказила гримаса боли. Предательство. То, чего больше всего боялся Иван, случилось. И предал не один из так называемых «друзей», что совсем недавно появились у Брагинского. Предал Холл — единственный, кому Россия действительно доверял. Лиловые глаза словно замерзли изнутри, плечи поникли, а в глубине груди родился болезненный и отчаянный стон, ему не хотелось в это верить, это была неправда, нет, Холл просто так шутит! Они ведь никогда, никогда бы не изменил ему, России, правда? Давно забытые чувства предательства, сломленности и одиночества вернулись. Холл словно отдалился на него, отошел на много миль, исчез из жизни — нет больше Холла, есть Голландия. Чужая страна с чужой судьбой. Ему больше никто не будет рад на другом конце Земли. Иван позволил Холлу собрать свои вещи, те, что хранились у Брагинского. На это ушло от силы минут тридцать, а корабль уходил вечером. Всё время, что Холл собирался, Иван пристально смотрел на него, словно стремясь впитать в себя каждое его движение, каждый вздох и каждый взгляд, но глаза Ивана были пусты. Всё остальное время Холл гулял по новой столице России — и ему казалось, что город, как и его страна, отдалился от него, стал чужим и холодным. В нём больше не было ни гранулы той домашней теплоты, что так любил Холл. Он отплывал вечером. Брагинский, исчезнувший сразу после окончания сборов Холла, ждал его на пристани. Здесь была и Императрица Ивана — красивая черноволосая женщина в простом, как ни странно, платье. Брагинский молчаливой статуей стоял рядом с ней. Он был бледен и понур. Холл медленно всходил на корабль — каждый шаг означал неминуемый конец для него и Ивана. Для них. Брагинский оставался позади — пройденный этап жизни, счастливый, но окончившийся. Теперь они пойдут разными дорогами — пускай и вровень, но на расстоянии. Холл знал, что это не конец. Что впереди и у него, и у Ивана будущее — у одного с Японией, у другого — с Францией. Он знал, что через несколько десятков лет вновь сможет назвать себя счастливым. Но, поднимаясь по трапу корабля, ему казалось, что весь свет будущей жизни он оставил у Брагинского. Холл медленно повернулся, собираясь что-то сказать, но гневный, полный презрения взгляд Императрицы заставил его закрыть рот. Она одними губами прошептала: «Убирайся!», а затем приобняла потерянного Россию за плечи. Иван тоже что-то шептал. Но Холл не хотел знать, что. Однако слово «почему?» он всё-таки разобрал. Корабль тронулся. Холл, не выдержав, обернулся. Лицо Брагинского было мокрым. Рот Ивана исказился в болезненной гримасе, но он терпел. Его Императрица поглаживала Россию по голове, успокаивая. Правильно, ему это всегда нравилось. Внезапно морские брызги ударили в лицо де Варду, оставляя солёные дорожки на его щеках. Только брызги, не более. Когда корабль был далеко, Иван наконец-то дал волю своим чувствам. Холл не слышал вопля Брагинского, не слышал всхлипов — он только видел, как могучая Империя уткнулась в плечо своей правительнице и крупно подрагивает плечами. А она безуспешно пыталась успокоить несчастного мальчишку, которому впервые разбили сердце.

***

Письмо Франции пришло под утро. Его принес голубь, мокрый и сизый. Бумага была жёлтой, а почерк пишущего — дрожащим и корявым, словно человек был нетрезв. Местами пергамент был заляпан чем-то жирным, а местами — разбухшим от чего-то мокрого. Но строчки — всего четыре строчки! — Франция сумел разобрать: «Я не успел. Пожалуйста, помоги ему. Теперь он твой. Позаботься о нем». А потом Франциск, не зная, что произошло, летел по улицам Парижа, как совсем недавно бегал Холл. Он догадался, от кого письмо, и догадался, что нужно делать. В глубине души плескалась радость, но её глушило уважение — моряк смог достойно уйти, уступив место другому. М-да, любовь к морю опасна. То ли дело розы!.. А Холл, лёжа в своей каюте, никак не мог понять, почему брызги на щеках до сих пор не высохли. * — самый большой остров Японии. На нём располагается столица — Токио. Ну что, неждан? ХД Вот такая автор какашка: 3 обожаю все портить)