Секретики

Он видел Россию. Россия не видел его. Пески времени текли, солнце вновь вставало и вновь садилось, год проходил за годом. Порой Голландии казалось, что Брагинский каким-то невероятным образом сумел избавиться от всех воспоминаний, связанных с ними. В глубине души Холл надеялся, что при встрече Россия будет смущенно отводить взгляд, стараться не оставаться с ним, Голландией, наедине, другими словами — чувствовать себя неловко. Ему казалось, что так будет даже легче; к тому же, около Брагинского теперь всегда крутился бдительный Франциск, не подпускавший к Ивану никого ближе чем на метр. Но нет, он снова просчитался. Брагинский вел себя так, словно его, Холла де Варда, в природе не существовало — по крайней мере, для Ивана. Был Голландия — деловой партнер, человек, с которым при встрече необходимо перекинуться парой слов и приветливо улыбнуться, тот, над чьей шуткой нужно было посмеяться и сострить в ответ. Но ничего более. Россия был ему кем-то совершенно чужим, далеким — Холл не чувствовал ничего теплого по отношению к русскому, лишь только некую полузабытую симпатию. Он со стороны наблюдал, как исчезает прежний Россия. Россия, когда-то считавшийся его. Они встречались где-то раз в год, и впервые Холл глазами постороннего зрителя начал замечать, как растет и меняется Иван. С каждой их новой встречей Брагинский становился все выше и крепче в плечах, пока наконец на очередное собрание приехал не щуплый подросток, а молодой красивый мужчина с густым, чистым, как горное озеро, смехом. Холлу он был незнаком. И именно этот мужчина, крепко пожавший Голландии руку и что-то приветливо промурчавший на французском, задушил слабый, незаметный даже для хозяина росток надежды, еще живший в душе Холла. «Все кончено», — прошептала реальность, и впервые на душе Голландии стало легко и как-то по светлому грустно. Но тяжесть и вина почти прошли, лишь изредка тонкими иголочками впиваясь в мозг де Варда. И все-таки Холл ловил себя на мысли, что если бы к нему под покровом ночи ворвался мокрый, продрогший, потерянный Иван, вопрос: «Что случилось?» прозвучал бы последним из всех возможных.  — Знаешь, а может, оно и к лучшему, — сестра сидит на том месте, где обычно сидел Россия, и задорно болтает ногами. Ее и без того светлые волосы, прикрытые злополучной панамой, немного выцвели, а кожа наоборот — загорела. Холлу это не нравится — сестра должна выглядеть, как аристократка, а не как простолюдинка. — Кто знает, чем бы все закончилось, не свяжись ты тогда с Кику. Ведь любой скажет, что у России просто какая-то зависимость от Франции, нездоровое влечение. А вдруг он и тебя бы «подсадил»? Холл разгибается и поворачивается к сестре, собираясь ответить. Но внезапно слова застревают в горле. Он действительно не знает, чем бы все закончилось. И вместо того, чтобы искать ответ, он смотрит на панаму — уже совсем старенькую, вот-вот развалится. Удивительно, сколько же пережила эта шляпа. С тех пор, как Россия утащил ее к себе в дом, прошла почти четверть века. Холл даже не догадывается, как измывался над его вещью русский — может, он оставил пылиться ее где-то на чердаке, изредка вытряхивая из нее очередного паука вместе с паутиной и пополнением в размере трехсот штук; может, таскал с собой, задом наперед надевая на голову или используя в качестве опахала. В любом случае, Голландия и не надеялся вернуть панаму себе — вместо нее он давно использовал косынку, и сестра, хихикая, утверждала, что он похож на пирата. Но однажды он все-таки нашла своего старого хозяина: кто-то подбросил ее к крыльцу, не оставив ни записки, ни письма. Шляпу, хоть она и была сильно потерта, некто заботливый аккуратно подлатал. Вот только надеть ее снова у Холла не получалось, поэтому панама плавно перешла к сестре, с восторгом принявшей подарок. Промолчавший Голландия кидает на сестру выразительный взгляд и снова возвращается к тюльпанам. Подсолнухи у него больше не растут — он даже не пытался их сажать. Пески времени текли, солнце вновь вставало и вновь садилось, год проходил за годом. Постепенно жизнь налаживалась, и прошлое уходило в лету. Глядя на Японию, Холл все реже прогонял настойчивый светлый образ, со временем как-то потускневший и стершийся. Закидывая в рот очередную конфету, де Вард уже и не вспоминает, как они связанны с русским. Панама полностью принадлежит сестре, Амстердам - ему, а Россия — Франции. Все обрело хозяев. И Холл уже не надеется, что эта закономерность разрушится. По крайней мере, так он убеждает себя.

***

Война. Слово, пахнущее кровью и слезами; слово, в котором слышны раскаты орудий, фронтовая канонада, и предсмертные крики; слово, что стоит в стеклянных глазах умирающего солдата; слово, что звучит как приговор целым нациям. Война — верная подруга Смерти, одна из самых страшных разлучниц. Война — синоним Гибели. Но в противовес Войне всегда есть Победа. Франция стал монстром. В нем больше не было того пленительного очарования, того легкого шлейфа небрежности и изысканности. Франциск стал тем, кого боялись больше всего — тираном. Он шагал по Европе, пожирая страну за страной, и никто не смел ему противиться. Нет, они, конечно, вскидывали головы, создавали некое жалкое подобие союзов, но стоило им лицом к лицу столкнуться с мощью и свирепостью Бонфуа, как весь запал их пропадал, и они смиренно прижимались к ногам Франциска, тихо поскуливая. И француз ликовал — не было того, кто мог бы помешать ему «вершить правосудие», уничтожать своих старых врагов, моря их голодом и расправляться с неугодными. По крайне мере, так думал Франция. Однако у Ивана Брагинского, известного как Российская Империя, было другое мнение. Впрочем, Россия всегда был Россией - там, где любой другой не рискнет даже пикнуть, Иван будет орать во все горло. Он единственный распрямился, столкнувшись с Францией, во весь свой рост, вздохнул полной грудью, и глаза его засверкали огнем мщения. Не стыдясь, не прячась, он стянул шелковую перчатку со своей руки, и под ошарашенными взглядами всей Европы ударил Францию по лицу, вызывая на дуэль. Бросил вызов тем самым приемом, что научил его Бонфуа. Наверное, именно поэтому Франция так взбесился. Ни у кого даже не было сомнений — Французская Империя растопчет, раскатает, сметет и проглотит неразумного Россию. Войска Бонфуа победоносно шествовали по земле Брагинского, захватывая земли и разрушая все на своем пути. Русские не могли дать им достойный отпор. А Франциск продолжал бесчинствовать. В свою армию он собрал людей со всех земель, что поработил, и с земель своих союзников — австрийцев, пруссов, голландцев, итальянцев, — и все они сражались за него. И Европа видела: Москва вот-вот падет, а за горизонтом — Санкт-Петербург, сердце Империи. У Брагинского нет шансов. Но вспыхнул пожар. Яростные, голодные языки пламени пожирали Москву, уничтожая ее и превращая лишь в жалкое воспоминание. Горели дома, церкви, горел Кремль — вся история России обращалась пеплом. Ветер выл, стенал и плакал, разнося пожар над древней столицей, и вместе с ним плакали русские — они ненавидели себя за потерянную Москву. И вспыхнул пожар в сердце России. И они встали — величественные, гордые, несущие себя сквозь века и пучины времени. И они расправили плечи, и они вскинули головы — и в их глазах бушевало пламя ненависти и боли, так похожее на зарево Москвы. И они сбросили с себя оковы, избавились от блеска и мишуры, что их окружала — и они встретили французов грудью, не прячась и не скрываясь. И они вернулись — не было больше Европейской России, была просто Россия — та самая, что не смогли уничтожить ни поляки, ни шведы, ни монголы. И впервые за много лет перед ними стоял настоящий Россия — воин, мужчина, защитник, борец за справедливость. И в груди сладко ныло, стоило взглянуть на его мощную спину, и кружилась голова от той силы, что исходила от него — Империя Империй, Щит Европы. И француз бежал — его гнал мороз, что разбудили стоны Москвы. И француз проигрывал; а Россия приходил в каждый дом, и поднимал каждого из них на борьбу. Плечом к плечу с ним сражались немцы, его приветствовали и отдавали ему честь англичане, а итальянцы расплывались в улыбках, видя знамена его армий. И он вошел в Париж — вслед за своим Императором, в противовес ему хмурый, на вороном коне, в память о тех, кто не увидел дня свержения узурпатора. Не удивительно, что после столь громкого заявления о себе, о своей силе и свой позиции Брагинский стал желанным гостем во многих домах свободолюбивой Европы. Вот только сам Россия почему-то восторгов не испытывал.

***

Император России выглядел потерянно и как-то пришибленно, словно это не он только что одержал ошеломительную победу над могучей зловещей силой. Он с радостью принял Нидерланды, приехавшего по особому приглашению, пришедшему в четыре утра с пометкой «секретно», и поспешно и «незаметно» начал подталкивать его в северную часть Зимнего Дворца, подозрительно тихую для резиденции Императора. Постоянно поправляя свой мундир, дотрагиваясь белым платком до только начавшей лысеть макушки и немного нервно посмеиваясь, Император вел его пустыми, полутемными коридорами, как-то неестественно пыльными и затхлыми для жилых. Люди, судя по всему, соваться сюда боялись.  — Прости меня великодушно, голубчик, но я не ведаю, кого еще спросить о столь необыкновенном происшествии… Никогда на моей памяти, памяти отца моего и бабки не случалось подобного. Помилуй!.. Да разве он когда-нибудь был еще таким, разве случались с ним припадки ярости и глухой беспросветной тоски? Ба, враки! Никогда еще не видывал я его в столь странном состоянии. Раньше он, бывало, ни на секундочку не замолчит; и, признаться, его излишняя веселость и распущенность поселяла в мыслях моих ненужные догадки, и, как выразиться по-европейски, гипотезы… Но сейчас что с ним деется, ума не приложу! Никого к себе не подпустит, ни с кем словом не обмолвится; ни есть, не пьет, а если и пьет, так напитки горячительные, после каких буянит и норовит на кого-нибудь с кулаками идти, высказывая обиду необоснованную и совершенно детскую! А ведь до этого к бокалу притронуться — ни-ни… Это Франция его так подкосил, он ведь, на самом деле, еще дитяти: кажется, свято в дружбу их верил, чтил этого шаромыжника поганого, как брата старшего, ни слова ему поперек… Ну, ступай, ступай, Господь с тобой! … И Император оставил Холла наедине с пустым коридором, пыльными портьерами, и белой, чем-то испачканной дверью, которую Нидерланды никак не мог решиться толкнуть. Он знал, что Россия опустошен, разбит и смертельно обижен. Он знал, как Брагинский привязался к Франции — он видел все мимолетные прикосновения, вскользь брошенные слова, улыбки и томные взгляды. И естественно, русскому больно — второй раз за относительно короткий промежуток времени ему разбивают сердце. А потом еще и уничтожают то, что ему дорого. Нехилый плевок в душу, что сказать. А учитывая, насколько ранимый и доверчивый Россия… Неудивительно, что ему больше вообще не хочется никому доверять. Но он не может — Брагинский по природе своей нуждается в тепле, ласке и заботе, способной растопить лед в его душе и наконец-то согреть постоянно зябнущие руки. Вот только как теперь он будет? .. Вряд ли даже подпустит теперь к себе кого-нибудь, а уж рассчитывать на прежнюю веселость и беззаботность и не приходится. Но Ивана нельзя оставлять одного — ему нужен присмотр, иначе он наделает глупостей. Всех гостей, что приезжали к Брагинскому на поклон или просто поболтать, крайне вежливо и дипломатично отправляли обратно ни с чем. Если же гости были настырны, давали бал, на котором сам виновник торжества по каким-то обстоятельствам не присутствовал. Гостей обычно это устраивало. Однако если они, гости, хотели доказать России всю чистоту своих помыслов, то они слали приглашения к себе в дом, на свои балы — и всегда получали вежливый, очень искренне сожалеющий отказ, примерным содержанием которого было: приветствие, долгие восхваления приглашающего, не менее пылкие сожаления по поводу причины отказа, и уже ниже — сама причина, чаще всего в трех словах. А затем размашистая, заковыристая подпись Брагинского. Причины всегда были разные, — начиная от легкого недомогания и заканчивая срочным собранием, а вот текст писем — один. И аккуратная, чуть дрожащая рука Литвы, старательно копирующая подпись русского, не уставала вновь и вновь писать заученные слова, лишь изредка напрягая своего хозяина для придумывания очередной отговорки. Впрочем, винить Ториса не стоит: у него был четкий приказ, и он прилежно его выполнял. А то, что Холл знает почерк Брагинского, и он совершенно не походит на почерк Литвы, никого не волнует. Вот только все «поклонники» Ивана, отлично догадываясь, что русскому нужна поддержка, ни разу не спросили Императора о самочувствии Брагинского. И Императору действительно некого было просить о помощи для России, ведь он тоже знал: через пару лет Иван снова превратится в Империю Зла, как его однажды окрестил Англия (Брагинский был в восторге), и все его друзья волшебным образом испарятся. Так почему он написал Холлу? И, что в разы важнее — почему Холл откликнулся? Дверь оказалась незапертой. Негромко скрипнув, она отворилась, пропуская Нидерланды внутрь. Тот, мягко и еле слышно ступая по дорогому резному паркету, вошел. Брагинского он обнаружил сразу. В комнате — достаточной просторной и хорошо обставленной — царил хаос. Шкафы с книгами были перевернуты, и многие фолианты, чаще всего с французскими названиями, были разорваны и изрезанны; ящики комодов были грубо выдернуты, вся одежда раскинута по разным углам, мебель — либо опрокинута, либо подпалена, либо просто сдвинута с места; некогда светлые стены — запачканы углем и какими-то жирными пятнами. Пару горшков с растениями разбили, а земля высыпалась на паркет, и без того не особо чистый. Портьеры были задернуты, но карниз покосился и вот-вот грозился рухнуть на пол, заставленный грязными мисками, чашками, бокалами и бутылками из-под вина. И посреди всего этого великолепия на исполосованной кожаной софе лежал безучастный к происходящему Иван Брагинский. Голова России покоилась на одном подлокотнике, а с другого он свесил ногу. Вторая же стояла на полу. Руки Иван безвольно раскинул в разные стороны, так, что правая касалась пальцами паркета, а левая, неумело перебинтованная, тянулась вверх вдоль спинки софы. Мундир на Брагинском отсутствовал (Холлу показалось, что он бесформенной кучей валялся в углу комнаты); белая рубашка, давно превратившаяся в серую, помята и чем-то заляпана, с порванными рукавами; на ногах — только белые рейтузы. Сапог был один — на той ноге, что была на полу. Другая нога, чуть покачивающая в воздухе, демонстрировала Холлу голую ступню. Лицо у Ивана было бледное, отрешенное, исхудалое и немного осоловевшее; в правой руке он сжимал самокрутку, что уже несколько минут прожигала в паркете дыру. Признаться, подобного Нидерланды никак не ожидал. Он негромко прокашлялся, силясь привлечь к себе внимание собеседника, и попытки с третьей ему это удалось — лицо России дрогнуло, и стало чуть более осмысленным.  — Я что, неясно выразился?! … Пшел вон, сукин сын! — голос у Брагинского был севший и хриплый после долгого молчания. Холл не сдвинулся с места. Удивительно, думал он, но я не испытываю никакого отвращения. Только жалость и… вину? — Ты что, там оглох?! Иван с трудом приподнял голову и уставился на Холла покрасневшими глазами. Около тридцати секунд он пытался понять, кто перед ним стоит, а потом еще столько же пытался придти в себя от удивления. На изможденном лице русского промелькнуло изумление, недоверчивость, неверие, потом сомнение, а потом — некая крупица злости и обиды.  — О… — глубокомысленно изрек Иван, чуть хмуря брови, - О.  — Ты позволишь мне пройти? — Глупая, конечно, формальность, но Холлу показалось, что сейчас необходимо проявить вежливость и играть в учтивость. Брагинский моргнул, пытаясь понять, что ему только что сказали, а потом, повертев головой, ошарашено спросил:  — Ты это… мне? — Нидерланды мысленно ругнулся: видимо, сигарета у Брагинского была непростая. — Что-то до этого никто из вас не спрашивал особо разрешения. Ну проходи, что уж там, — остаток своей фразы Россия произнес с неприкрытой злостью, после чего уронил голову обратно на подлокотник. Холл прошел через комнату, аккуратно огибая завалы, и осторожно встал рядом с Россией. Тот не шевелился.  — Неважно выглядишь.  — А как я еще, мать твою, должен выглядеть, после того, как у меня историческую столицу сожгли?! — рявкнул Россия, злобно смотря куда-то вглубь Холла. Кажется, он ожидал этого вопроса.  — Я не про то. — Волосы у русского были грязные, губы — бледные и полопавшиеся, кожа сухая, как пергамент, и белая. Дышал Россия тяжело, с хрипотцой. Скорей всего, у него было сломано пара ребер. А еще де Варду не давала покоя забинтованная рука — Нидерландам казалось, что между слоями бинта он видит синюю кожу. — Тебе стоит выйти на белый свет, прогуляться, поесть, и выспаться. А еще помыться.  — А тебе стоит закрыть рот на все пуговки, подобрать свою величественную мадам Сиду и убраться куда подальше, чтоб я тебя больше не видел, — недовольно проворчал Россия, прикрывая глаза и снова пытаясь отрешиться от этого мира.  — Ты же дворянин, где твои манеры? — В груди что-то засосало; Брагинский бы никогда не стал вести себя так грубо, по крайней мере, в последние двадцать лет.  — Там же, куда ты ежесекундно направишься. Кстати, есть шанс, что там ты встретишь Францию, так передай ему от меня привет и пожелания наилучшего здоровья. Уверен, вы подружитесь — у вас много общего. — Россия дернулся и зажмурился: самокрутка обожгла ему пальцы. Холл наклонился и вытащил остатки сигареты из слабых пальцев Ивана. Тот не сопротивлялся.  — Россия, это уже глупо. Прошу тебя, завязывай. Сейчас ты…  — Тебя ведь он послал, да? — Иван устало махнул здоровой рукой в сторону коридора. — Его идея, да? Как же он меня бесит! — Брагинский приподнялся на локтях и со злостью уставился в стену. — Пусть сначала переговоры научится вести, а потом уже лезет ко мне!!! — Россия с силой мотнул обутой ногой, и сапог легко с нее слетел, с громким стуком врезаясь в стену. Секунду стояла тишина, а потом с той стороны послышался ответный удар — Император у русского был любопытен.  — Урод, — безнадежно выдал Россия, пытаясь принять сидячую позу. Холл поспешно подсел к нему, поставляя плечо. Брагинский привалился к неожиданной опоре, медленно сползая вниз.  — Чего ты приперся, Голландия? Неужели захотелось лицезреть могучую Российскую Империю в столь… экстравагантном виде? Или внезапно проснулась совесть, жалость и желание подарить кому-нибудь свою заботу и нежность? Тогда ты немного промахнулся — тебе бы следовало ехать к объекту томления твоего сердца, что томится в пле…  — Прекрати. — Холл серьезно посмотрел на Россию, в глазах которого смешались горечь и ехидство. — Прекрати этот цирк, Иван. Не только твой Император — вся Европа заметила, что с тобой творится. Хватит, это же не ты — ты бы никогда не сдался, никогда не проиграл в столь позорной битве!  — И я что, разве проиграл?! — Иван дернулся слишком неожиданно, и Холл начал завалится на бок. Брагинский в порыве ярости быстро оседлал обидчика, вжимая его в софу весом своего тела. — Разуй глаза, Голландия! Я победил, я выиграл! Я уничтожил Францию, я разбил его, он пал, и это сделал я, я! Я могу собой гордиться — я освободил половину Европы, я сверг тирана, я доказал всему миру, что со мной стоит считаться! Холл, я ведь победил! ПОБЕДИЛ!!! Россия навис сверху и вцепился в его плечи, заставляя полностью лечь на диван. Холл не мог вымолвить ни слова в противовес сорвавшемуся на истеричный крик Брагинскому — он ошарашенно вглядывался в знакомое, такое родное лицо, что не видел так долго. Он уже и забыл, какая у России чистая кожа. В его памяти всплывало то, что он давно уже похоронил и что, как думал, никогда к нему больше не вернется. Сейчас он вспоминал каждую складочку, морщинку, родинку ни лице России, ведь до этого он столько времени изучал его, тщательно разглядывая перед сном… У Ивана теперь круги под глазами, лоб покрыт едва видными морщинами, глаза потемнели, а челка отросла; странно, а ведь он даже не замечал этого раньше, ему казалось, что Россия так и не изменился, оставаясь собой прежним. В груди что-то кольнуло: Иван тоже идет вперед и меняется, и он вполне способен прожить и без него, Холла… Рука дернулась сама, против воли своего хозяина зарываясь в пепельные прядки. Жесткие, подумал Холл, а когда-то были такими мягкими. Он неторопливо, даже как-то лениво поглаживал Россию по голове, замечая, как вытягивается изумленное лицо русского. Весь его запал пропал. А потом на Россию словно накатила дикая усталость: лицо осунулось и побледнело, глаза потухли, губы сжались в ниточку и опасно задрожали. Россия судорожно выдохнул, и еле слышно от горечи, комком ставшей в его горле, прошептал:  — Я победил, Холл. Но почему же мне, — всхлип, — так хочется… проиграть? Иван обессилено рухнул на Холла, утыкаясь носом ему в шею. Брагинского трясло, и он титаническим усилием сдерживал рвущиеся наружу всхлипы. Холл прикрыл глаза, моля никого не нарушать этот момент, и тихонько гладил Россию по затылку, плечам, спине. О Японии он даже не вспомнил.  — Ну-ну, тише, тише… — Нидерланды не знал, что говорить. Шея его давно намокла, он чувствовал, как горячие капли катятся по щекам русского, но ничего разумного в голову не приходило — он не знал, что сказать Ивану, как его успокоить. Вот почему Россия совершенно не такой, как остальные? Почему он не умеет промолчать, когда нужно, почему он всегда лезет на рожон? Почему он так искренне переживает все, что с ним происходит? И почему ему всегда так больно от предательства, ведь пора бы давно привыкнуть, что ложь — одна из составляющих их жизни?  — Почему всегда так, Холл? — бормотал Россия, борясь с приступами истерического удушья. — Неужели я что-то неправильно делаю, Холл? Почему вы все уходите? Разве я дал вам повод меня так ненавидеть? Почему ты тогда бросил меня, разве я чем-то хуже Кику? Я что-то не так сделал, я тебя оскорбил, обидел?… Что тогда? Я столько мучился, я, я не знал что думать, я искал, искал причину, но до сих пор не могу ее найти! Что со мной не так, что вы все так хотите сделать мне больно? … Нидерланды крепко сжал зубы, не давая словам вырваться из груди. Они все равно здесь не помогут, как ни старайся. Через несколько минут Брагинский начал успокаиваться и моментально раскаялся в минутной слабости. Он поспешно сел ровно, не замечая весьма неприличную позу, в какой находился, и принялся трясти головой, выгоняя из нее дурман. Получалось не очень хорошо — выглядел Россия все таким же ошалевшим, как и прежде. Холл тоже выпрямился, и Россия окончательно съехал на софу. Если не считать мокрого мундира Холла и блестящих от слез щек Ивана, то, казалось, ничего не произошло. Но внутри Холла что-то щелкнуло. Брагинский как раз в очередной раз встряхнул головой, когда де Вард набросился на него. Прижав к спинке, Холл мельком увидел лицо России, — удивление и сердитость, - а потом припал к его губам. Нежно коснувшись, Холл провел языком по нижней, затем по верхней губе. Потом он навалился на Ивана и заставил того приоткрыть рот. Язык по-хозяйски проник внутрь и тотчас заполучил право зваться ведущим: Иван сначала не реагировал, а затем начал слабо, с неохотой отвечать. Холл ликовал; проникая все глубже, он чувствовал, как разгорается и пылает в душе желание, подпитываемые тоской и нежностью, внезапно нахлынувшей на него. Иван что-то негромко промычал и плотнее прижался к Холлу, начиная отвечать все жарче и жарче. За время, что он провел с Францией, он многому научился — Холл не помнил, что Россия мог так ловко выворачивать язык, делая из него подобие крючка, не помнил, что Россия когда-то так страстно, но при этом безболезненно прикусывал губы, не помнил, что он мог так соблазнительно постанывать и ерзать. Холл раздвинул ноги России и поудобнее устроился между ними. Руки сами собой легли на аппетитные бедра, поглаживая их и сминая, вызывая у Брагинского тихие вздохи. Россия шумно сглотнул и нерешительно погладил грудь Холла, тяжело вздымающуюся под рубашкой. Холл, на миг отстранившись от русского, не мог им налюбоваться: красный, мокрый, с бесстыдными глазами и каким-то странным выражением лица. Нежно зарычав, Холл прикусил губу Брагинского, отчего тот охнул и зажмурился.  — Холл… — каким-то пришибленным голосом пролепетал Россия, стараясь не слишком уж яро откликаться на ласки де Варда. Ему было тяжело — он скучал по сильным, крепким рукам этого мужчины, скучал по алым засосам на шее, скучал по мнимой, плохо сыгранной романтике, на самом деле оказывавшейся страстью…  — Молчи, — приказал Нидерланды, бесцеремонно перебивая Россию. Тот дрогнул и потупил взгляд. Холл прильнул к его уху, проводя кончиком языка по ушной раковине. Россия пискнул и протяжно простонал. Холл, стараясь уж не очень откровенно ухмыляться, спустился вниз, к шее, оставляя за собой влажную дорожку поцелуев. Брагинский напрягся, и де Вард вспомнил о слабом месте русского. Нежно целуя, покусывая, проводя языком от подбородка до ключичной впадины Холл наслаждался мокрыми хрипами, вырывавшимися из груди русского, его дрожащими руками, слишком сильно хватающими его за спину, длинными стройными ногами, судорожно пытающими сомкнуться от каждой новой лаской. Такой слабый, разбитый, готовый подчиняться Россия нехило заводил. Внезапно на макушку Холла приземлилось что-то влажное. Потом — опять. Гневно зарычавший де Вард, которого влага отвлекала от весьма интересных частей тела Брагинского, мысленно проклял безруких русских, не способных построить нормальную крышу, но потом понял, что течки быть не может — они на первом этаже, а у дворца еще один. Чуть приподняв голову, Нидерланды почувствовал, как внутри все холодеет — Брагинский пустыми глазами разглядывал грязную стену, а по щекам его ручьем катились слезы. - Ва..ня… — тихо прошептал Нидерланды, моментально отстранившись. Брагинский быстро прижал к себе колени, и чуть заметно улыбнулся:  — Меня д-давно никто не звал Ваней. — А потом, чуть тряхнув головой, продолжил: — Прости, Холл. Я не могу. Не сейчас. Извини, ты т-так хотел, а я..  — Я идиот, — вынес вердикт Нидерланды, тихонько дотрагиваясь до плеча Ивана. — Черт, Россия. Я не подумал, я… я… я просто похотливая сволочь, тебе же медицинская помощь нужна, а я тут полез… — Он вцепился в свою шевелюру, болезненно оттягивая волосы. Брагинский неожиданно хихикнул. Позади что-то громко грохнуло. Карниз все-таки обвалился, открывая изумительный вид на небольшой сад. Россия, с трудом приподнявшись на ватных ногах, поковылял в сторону окна. По пути он покачивался из стороны в сторону, словно маятник, и постоянно запинался о раскиданные вещи. Распахнув окно, Брагинский жадно втянул воздух, а потом почти наполовину свесился с рамы, опустившись перед ней на колени.  — Меня сейчас вырвет, — пожаловался он, не поворачиваясь. Де Вард, не выдержав, фыркнул.  — Надеюсь, это не от поцелуев со мной. — Брагинский прыснул, но разгибаться не стал. Холл подошел к нему. На улице было удивительно хорошо. Свежий ветер, голубое небо, пестрые цветы. Затхлый воздух постепенно покидал комнату, и она казалась не такой уж и мрачной.  — Голландия…  — Нидерланды. Мое имя — Нидерланды. -  Э? В смысле, жизнь с нового листа и все прилагающееся? - Нет. Это мое настоящее имя, просто ты вбил себе в голову, что меня зовут Голландия. А я как-то не решался тебя в этом разубедить. - О, шикарно, то есть, получается, я спал с тобой, даже не зная, как тебя зовут. Живем, что. Какие еще сюрпризы будут?  — Никаких, по крайней мере, с моей стороны. И какая разница, как меня зовут — мне казалось, мое имя не мешает мне доставлять тебе удовольствие.  — Действительно, никакой. Только все это время я звал не того человека, стонал имя другого, бредил им, а не тобой… Не ревнуешь?  — Кажется, ты еще не до конца проветрился. - Да, есть немного. Мимо них пролетел толстый, полосатый шмель, басовито жужжа.  — Нидерланды… - Что?  — А что теперь будет?  — Черт его знает. Для начала, научись правильно выговаривать мое имя, а там — разберемся.  — Хорошо, ваше превосходительство, постараемся-с. Холл, не выдержав, улыбнулся. Прекрасная погода царила не только на улице, но и у него в душе. Протянув руку, он еще раз потрепал пепельные волосы на затылке. Именно в этот момент Брагинского все-таки вывернуло. Во-первых, автор сам океревает от размеров главы. Во-вторых, приносит извинения за изменившийся стиль — в первоначальном написать главу не получалось. И да, я опять накосячила — все ожидали драму, а я и сюда извращенства сумела впихнуть. Ну, надеюсь, хоть получилось достойно Х)