Как насчёт поцелуя?

Тут-то Маркус и начал сторониться Петтера. Вовсе не из-за того, что он был одержим или что-то в этом роде. Просто больше не существовало тех вроде-бы-не-друзей-поэтому-отвали-нам-нельзя-слишком-много-разговаривать. Нет, он конкретно избегал его, и стоило ему войти в комнату и увидеть там норвежца, как Маркус быстро развернулся на сто восемьдесят градусов и зашагал прочь. И это защекотало норвежцу нервы. А в голове Маркуса творился хаос. Он чувствовал, словно с минуты на минуту разорвётся. Всё потеряло смысл, и это выводило его из себя. Влюбляться никогда не было легко, хотя бы это он знал наверняка. Но то чтобы он был влюблён. Даже близко к тому. Особенно в другого мужчину. Нет. Нетушки. Он натурал, это очевидно. Его никогда не тянуло к своему полу, его привлекали только девушки. Ну конечно он натурал, а почему это должно быть не так? Натурал. Тогда зачем он так часто повторял это слово? Это начало пожирать его, никогда не покидая мыслей. Единственным шансом отвлечься от них были лыжи, когда он сосредотачивался на том, чтобы ехать как можно быстрее и как можно дольше. Часы тренировок начали незапланированно расти, так как он сбегал на лыжню каждый раз, когда только предоставлялся шанс. Тренер даже начал волноваться из-за его чрезмерных нагрузок. Что если он перегорит? Конец сезона подбирался всё ближе, и Маркус мог не напрягаться так сильно, просто поддерживая себя в форме для последних гонок. Но он не мог. И люди вокруг стали замечать, что что-то пошло не так. И вот однажды ночью Эмиль вошёл в свой номер, достаточно насмотревшись на самотерзания друга. Он уже собирался ложиться, как вдруг заслышал, как кто-то бродит в соседней комнате. Весь день шёл спринт, но Эмиль не собирался на завтрашнюю гонку, и это объясняло, почему он не спал в столь поздний час. Но Маркус собирался и уж точно не желал оставаться на ногах. Спринтер постучал в дверь и вошёл внутрь, и Маркус буквально выскочил из кожи вон прямо на подоконнике, на котором сидел, быстро убирая ладонь со лба и нелепо прочищая горло. — Эмм, привет, Эмиль, — легонько кашлянул он, и в его голосе проскользнули сдавленные нотки. Эмиль подвинул к себе стул, разворачивая его так, что он мог сидеть, облокачиваясь о спинку. — Поговори со мной, — вот и всё, что он сказал, поднимая голову так, чтобы смотреть прямо на друга. Какое-то время в комнате повисла тишина, и Маркус смотрел куда угодно, только не на Эмиля. Тот вздохнул, чуть не закатив глаза. Он догадался, что сейчас Маркус меньше всего в этом нуждался, а всё, чего хотел Эмиль, это вернуть его обратно. Он очень заботился о своих друзьях, и потому не мог выносить того, как кто-то из них мучился, всегда стараясь сделать всё, что в его силах, чтобы заставить их почувствовать себя лучше. В этом была его сущность, и он не мог изменить её, даже если бы хотел. — Давай, Марки, я же вижу, что что-то тебя гложет. Что случилось? — Я в порядке, — промямлил Маркус, не осмеливаясь взглянуть ему в глаза. — Лжец из тебя просто никакой, ты в курсе? И снова тишина длиной в несколько моментов, прежде чем Маркус наконец кивнул. По крайней мере, это был шаг в нужном направлении. — Тогда поговори со мной, — повторил Эмиль, изо всех сил стараясь выразить своим голосом, насколько ему было небезразлично. — Я не... Я просто... — Маркус сжал зубы, бесконтрольно сжимая и разжимая кулаки. — Я не знаю, всё так сложно, я не... Понимаешь... я... — Эй, спокойно, — Эмиль встал, подходя к своему другу и кладя ладонь на его плечо. — Не всё разом, и мы во всём разберёмся. Хорошо? Маркус снова кивнул. — Давай вернёмся к самому началу? — Но я не знаю, где это... Ох. — Глаза Маркуса округлились, теряясь серым взглядом в пространстве, когда он вспомнил, как всё началось. Как Петтер целовал его и как его разум затмило чувство. Чувство настоящей потери, которое швед упорно отвергал, и как он не нашёл иного выхода, кроме как прижать его к трейлеру и целовать до потери дыхания. И как хорошо это было, как неправильно, когда чувство стало слишком прекрасным. А тот второй раз, когда он не смог остановиться... Ему просто пришлось почувствовать это снова. Почувствовать его снова. Ему не было страшно, Маркус просто отбросил мысли в сторону, заставляя себя не думать ни о чём больше никогда. Это ничего не значило, сказал он себе. Всё это казалось сном, словно ничего не произошло, и ничего не изменится. Но всё заходило всё дальше и дальше, и контролировать это становилось всё труднее и труднее. Ему пришлось признаться: что-то всё-таки изменилось, что-то, что не могло оставаться незамеченным, проигнорированным или забытым, как тогда, когда Петтер упал во время гонки. В тот момент он так испугался. Ничего не было понятно, он знал это. И именно это его и пугало. Ничего не вселяло уверенности, и всё, что он мог сказать, это то, что он идиот и ничего не произошло. Никаких чувств (ложь), никаких связей между ними (снова ложь), ничего, что в облике норвежца не заставляло бы его вздрагивать (откровенная ложь). Стоящий перед ним Эмиль выгнул бровь, но его безмолвный вопрос остался без ответа. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, попытаться чуть сильнее надавить на Маркуса, потому что ему надо было знать, что заставило его так себя вести, и чем он мог помочь. Но Маркус оборвал его тихим голосом, но с силой, которая не подходила к выражению его лица. И вопросы «у тебя кризис среднего возраста? А не слишком ли рано?» растворились в звенящем воздухе. — Я натурал. Эмиль едва смог не нахмуриться. Вместо этого он медленно кивнул. — И? — сказал он, и вопрос повис в воздухе между ними. — Я не гей. Нет. — Ладно, ладно, ты не гей. Я понял, — быстро сказал Эмиль, прокручивая мысли в голове со скоростью света, пытаясь понять, как конкретно Маркус хотел ответить, стараясь выяснить, куда именно шёл их разговор. Значит, не кризис среднего возраста. Кризис самоопределения. Оставался один вопрос — по какой причине? — Что если... — начал было Маркус, но тут же стушевался. Он снова прижимал ладонь ко лбу, зажмурившись. — Что если я не такой? — Не натурал? Маркус молчал буквально мгновение, и когда послышался ответ, Эмиль почти упустил его. — Да... —Это ничего не изменит, ты знаешь. Если только ты сам того не захочешь, — сказал он, вкладывая особый смысл в каждое слово, чтобы донести их значение. Неужели Маркус решил выйти из шкафа? — Это всё из-за чего-то... — Эмиль прервался, выбирая другие слова, — из-за кого-то особенного? Маркус не смотрел на него несколько минут. Сидя близко к окну, он легонько подрагивал: ночь выдалась холодной и недружелюбной. Приковав взгляд к тёмному, заснеженному пейзажу, Маркус снова кивнул, не доверяя голову в достаточной мере, чтобы выразить мысли словами. Но то чтобы у него была хоть какая-то идея насчёт того, что можно сказать. — Ты не скажешь мне, кто это, я прав? — Да. То есть нет. В смысле... Я не скажу. Не могу. — Понял. Ладно, — сказал Эмиль, посылая Маркусу тихую улыбку. Он не получил такую же в ответ — только глубокий вздох. — Давай, Маркус. Скажи, что не так. Эти чувства — все они — новы для тебя? Или что-то, что ты только раскрыл в себе, или... эмм, ты же понимаешь, о чём я? Маркус пожал плечами, устраивая подбородок на сжатой в кулак ладони и опираясь локтем о бедро. — Пару месяцев, — промямлил он и передёрнул плечами, начиная жалеть о том, что так просто всё разболтал. Никто не должен знать, потому что знать-то и нечего. Ведь так? — И всё-таки так странно себя вести ты начал только последние три недели. Что-то произошло? — Не совсем, — признался Маркус. Ничего особенного не случилось, так? Он провёл с Петтером несколько ночей, им было весело, и... И он заработал это чувство в животе. И оно было прекрасным. Оно было правильным, словно что-то, за что стоило держаться и дальше. Как что-то, что он действительно мог делать каждый день. И это просто высасывало из него всю жизнь. — Ты говорил с ним? — Угум. — А у него... у него тоже есть к тебе чувства? Маркус засмеялся. Этот смех был странным, отчасти маниакальным. Он практически заставил холодок пробежаться по спине Эмиля. — Я не знаю! Я думаю, что да, но я больше ничего не понимаю и могу ошибаться. Может это просто больная игра моего воображения! Я не знаю! Я даже не знаю, чувствую ли я что-нибудь к нему. Я продолжаю повторять, что ничего нет, что я просто выдумываю ерунду и что мы просто крутимся около друг друга, хер знает почему, но я просто не могу перестать думать о нём, и всё в моей голове запуталось так, что я не могу отличить чёрное от белого. Я. Не. Знаю. Эмиль стоял молча, слегка раскрыв рот (однако тут же закрыл его, как только понял это). Внезапное волнение одолело его, и он не знал, как на него реагировать. Маркус повернулся, чтобы посмотреть на него, выглядя откровенно усталым, почти беспомощным. Складка на лбу, которую Эмиль наблюдал все эти недели, была на своём месте, и он понял, что ненавидит её. Ненавидит так же, как и то, как чувствовал себя Маркус из-за неё, как и то, что она никогда не позволяла ему улыбаться той его обычной улыбкой. — Я думаю, — наконец медленно, взвешивая каждое слово, сказал Эмиль, — что тебе стоит поговорить с ним обо всём. И не... Я терпеть не могу так говорить, но просто делай то, что тебе кажется правильным. Не копайся в себе, из этого никогда ничего хорошего не выйдет. — Знаю, знаю. Но я не... Эмиль оборвал его перед тем, как он снова начал бубнить. — Не насилуй себя. Просто поговори с ним. Ты хотя бы узнаешь, что он думает на этот счёт. Может быть это поможет? Маркус медленно, задумчиво кивнул. По большей части, чтобы не начать самотерзания снова. — И попытайся немного отдохнуть, ты выглядишь измученным. Как ты собрался выигрывать завтра, если даже не поспишь? Впервые с того момента, как Эмиль шагнул за порог комнаты, на самом краешке губ Маркуса заиграла лёгкая улыбка. Губы Эмиля тоже поползли вверх. Он запустил руку в волосы друга, смеясь над тем, как тот тихо усмехнулся и отвёл его ладонь. — Иди спать, мелкий, — проговорил Эмиль, вживаясь в роль старшего брата, которым он становился каждый раз, как оказывался рядом с Маркусом. Маркус фыркнул и соскользнул с подоконника. — Спасибо, — сказал Хелльнер, и даже если он всё ещё не улыбался, его взгляд не казался теперь таким безнадёжно печальным. И этого Эмилю было достаточно. По крайней мере, в этот момент. — Всегда пожалуйста. — И Эмиль, ты мог бы... — Я могила, не волнуйся, — отрезал Эмиль, улыбаясь и проводя пальцами по губам так, словно он запер их и выбросил ключ. Он получил благодарную улыбку (улыбку, наконец-таки), которую он отдал в ответ перед тем, как покинуть комнату и закрыть за собой дверь. Больше из соседней комнаты не донеслось ни звука, даже если Маркус не спал дольше, чем должен был, всё проигрывая в голове разговор.

***

На следующий день после гонки (довольно неплохой, стоит признать, для того, кто не спал больше половины отведённого на сон времени) Маркус не успел как следует отдохнуть, как его нашёл Петтер. Норвежец устал от игнорирования и решил, что ему хватило его по горло. Его бы не удивило, как просто Маркус согласился следовать за ним, если бы он не был так озабочен этим. Ну конечно он догадывался, что Маркус собирался поговорить с ним. Хорошо, он пытался пересилить себя, чтобы набраться достаточно смелости для разговора, но теперь ему не приходилось считать себя инициатором, и это приносило толику облегчения. Поэтому Петтер схватил шведа за запястье, утягивая его за собой куда-то, где их никто не смог бы найти или потревожить. Норвежец остановился, используя костыли, так как с момента операции прошло всего несколько недель. Он даже больше не хромал, хотя и не мог ни полноценно опираться на травмированную ногу, ни полностью согнуть её (и не напоминайте об инциденте с обувью. Будучи слегка ленивым и полагая, что он уже достаточно восстановился для этого, он попытался стянуть с себя кроссовки, используя одни ступни, как делал это миллионы раз прежде. Всё прошло замечательно с левым ботинком, но когда он попробовал снять правый, то его бедро словно пронзили ножом, заставляя опереться о стену и зажмуриться, чтобы не свалиться в обморок на месте. Боль была такой пронизывающей, что практически заставила его вырвать. Его средний брат Томас, который был дома в тот момент, заглянул в комнату через дверной проём, чтобы посмотреть, почему воздух пресытился нелитературными словами. Петтер только прошипел «Я в порядке», игнорируя то, как он рассмеялся, оставляя брата страдать от бессмыслия в одиночестве). Но за исключением этих двух (трёх) пунктов, он был в порядке. Ему даже разрешили ходить в тренажёрный зал, поэтому всё его тело болело, и это было более чем превосходно. Он отпустил шведа, делая шаг вперёд, прочь от него. Он протолкнул глубокий вздох через лёгкие, перед тем как повернуться, глядя на Маркуса. — Говори, — сказал он низким, но волевым голосом. Его глаза были тёмными, зелёные прожилки легонько проблёскивали на солнце, что начало приносить хоть толику тепла в холодные дни. Маркус переминался с ноги на ногу, не осмеливаясь встретиться с Петтером взглядом. — О боже, ты можешь наконец не прикидываться, типа не замечаешь меня? — промямлил мужчина в красном, делая шаг навстречу, чтобы заставить шведа взглянуть на него. Поэтому Маркус сделал это, встречаясь глазами с норвежцем, и сказал последнее, что Петтер ожидал услышать. — Прости. — Слова были на удивление тихими. — Прости, что я тебя избегал. Я хочу сказать, что я не знаю, о чём думал, но правда вот в чём: я знаю. Просто это так непонятно — всё, чём бы оно ни было. Я знаю, что вёл себя как ребёнок, и, прости, но так больше продолжаться не может. Я хочу знать, что это, за что стоишь ты и за что я. Что конкретно мы делаем и куда идём. Я совершенно ничего не контролирую, и это бесит меня, Петтер, пойми. И... — Чёрт, — проговорил Петтер, удачно заставляя Маркуса замолчать. — Кажется, здесь без кофе не обойтись. Маркус тихо кашлянул. Разве не странно, что он почти не улыбался целых три недели, а теперь Петтер сказал всего одну фразу и заставил его рассмеяться? Возможно. Возможно, странно и неправильно одновременно. Впрочем, он слишком устал — устал от непонимания, устал от попыток признаться в вещах, которые не были правдой, а ещё хотел спать — чтобы волноваться. Поэтому он просто последовал за красной курткой, направляющейся в более людные места, где они вскоре организовали себе по чашке дымящейся чёрной жидкости. Что ж, в случае Маркуса, больше коричневой, чем чёрной, что заставило Петтера пробурчать что-то о том, как «эти шведы умеют так странно портить кофе». Они устроились где-то на задворках, как можно дальше от людей, которые могли подслушать их разговор. Они сидели молча; взгляд Петтера не сходил с Маркуса больше, чем на пару секунд, Маркус же упёрто пялился в свой напиток. Наконец, норвежец тяжело вздохнул. — Я не знаю точно, что это такое, — сказал он, не позволяя себе отвести взгляд. Маркус всё равно не собирался встретиться с ним глазами, так зачем париться? — Я только знаю: что бы мы ни делали, это вряд ли будет принято общественностью. Я знаю, что мне это в кайф, наверное даже больше, чем надо. Я знаю, что СМИ никогда этого не поймут, но в те выходные, когда мы просто гуляли... мне это понравилось. Наверное больше, чем надо. Он замолчал, не зная, как продолжить. То, как Маркус сидел как воды в рот набрав заставляло его чувствовать себя так, словно ему стоило всё это время хранить молчание, не открывать рот. Тревога начала растекаться по его телу, карабкаясь по позвоночнику. Он крутил чашку туда-сюда, чувствуя, как тишина между ними становится всё напряжённее и напряжённее с каждой секундой. — Ты уверен, что это не очередной норвежский прикол на мою голову? Маркус поднял глаза на Петтера, обнаружив, что он хмурится, заставляя морщинки складываться в волны на лбу. — Я... Эмм, просто... Что? — норвежец запнулся, выражая последним словом ничего, кроме чистого непонимания. — В смысле... Чёрт, если я всё правильно понял, то мы просто играем в больные игры. — Что ж, — заворчал Петтер, устремив взгляд куда-то в стол, смотря так, словно пытался просверлить дыру прямо в столешнице. Да, это его определённо задело. — Если это правда так, что мне интересно, кто, мать его, это придумал, потому что в таком случае он изо всех сил пытается разрушить нашу карьеру. Наверное, русские. Маркус засмеялся, закашлялся и попытался не подавиться кофе. Норвежец взглянул на него, очевидно поражённый его забитым состоянием. Они обменялись улыбками, но затем улыбки и смешки медленно растворились, когда они вспомнили причину, по которой находились здесь. Никто из них не заговорил за довольно долгое время. Кофе уже давно кончился, когда телефон Петтера зазвонил. Он коротко взглянул на имя звонившего, нажал на отбой и быстро напечатал «уже иду» Никласу. Когда он снова поднял глаза, то заметил, что взгляд, серый и глубокий, Маркуса был прикован к нему, почти сверкая в приглушённом свете. — Мы не... — начал было он, но Петтер поднял ладонь, прерывая его. — Не называя вещи своими именами; мне это нравится. А тебе? — В конце угадывался почти обнадёживающий знак вопроса, и когда Маркус кивнул, то смог увидеть, как лицо норвежца буквально загорелось радостью (даже если он очевидно пытался скрыть это). — Отлично. Просто плыви по долбанному течению, мать твою! Двум смертям не бывать, — пожал плечами Петтер с усмешкой, играющей на уголках его губ. Маркус тоже дёрнул плечами, слегка колеблясь. Впрочем, его губы расплылись в улыбке, и это было то подтверждение, которого Петтер ждал. Он поднялся, обходя вокруг маленького стола, чтобы протянуть Маркусу руку. Швед тихо фыркнул, но позволил поднять себя на ноги. Пока они шли назад, Петтер отчаянно пытался швырнуть Маркуса в снег. Однако Маркус не терял равновесия. Вместо этого он толкнул его в ответ, получая громкое: «Эй! Лежачего не бьют!» — и пару пальцев, тычущихся ему в рёбра. Он практически взвизгнул и отпрыгнул, не справляясь с собственным телом и оказываясь по локоть в холодной, белой массе. Петтер чуть не рыдал от смеха. Спустя не так много времени они разделились: Маркус направился по дороге к своему трейлеру, Петтер ушёл искать Никласа (который снова позвонил). Они только обменялись короткими кивками и улыбками перед тем, как разойтись по сторонам — оба знали, что только что начали что-то, что либо изменит прежнюю жизнь, либо нет. Эмиль сидел в кабине, потягивая кофе из чашки. Он не собирался ждать Маркуса внутри трейлера, но становилось всё холоднее, и кофе казался не такой уж и плохой идеей. Он уже с несколько минут терялся в мыслях, жадно сжимая пальцами всё ещё дымящуюся чашку. Стоило ему поднять глаза, как он заметил Маркуса. Швед смотрел по сторонам, и когда Эмиль проследил за его взглядом, то понял, что тот уставился на Петтера. Он нахмурился, делая ещё один глоток. У этих двух соперников выдался трудный год, особенно друг с другом. Если честно, они ввязывались в переделки даже чаще, чем не ввязывались. Он заметил, как они оттаскивали друг друга куда-то в сторону несколько раз, и каждый раз Маркус возвращался ещё более раскрасневшимся и вымотанным, чем прежде. Иногда он даже боялся, что они дерутся на кулаках. Однажды Эмилю показалось, что они заметил синяки на шее Маркуса, когда они переодевались после гонки, но до того, как он смог разглядеть их получше, швед уже натянул на себя футболку, эффективно пресекая любую задумку Эмиля. И когда бы Эмиль ни спрашивал о том, что произошло, Маркус отмахивался от вопроса. А сегодня он видел, как Петтер с чёрным как ночь взглядом хватает Маркуса за предплечье и тянет его за собой. Эмиль почти вмешался, так как всерьёз думал, что на этот раз они покалечат друг друга. Серьёзно, они оба были взрослыми мужчинами, но этих двух никогда не поймёшь. У обоих был нрав. Может даже чересчур нрава, но это помогло им завоевать множество медалей за все эти годы. Медленно, не давая опомниться, части начали складываться воедино. Маркус развернулся, смотря в направлении Эмиля, но всё ещё не видя его. Не то чтобы Эмиль ожидал, что он его заметит, ведь он сидел внутри и мог видеть только то, что происходило за окном. Маркус улыбался. Может ещё и слегка краснел, но это можно было свалить на холод. Он снова посмотрел через плечо и (Эмиль предположил) заметил взгляд норвежца. Когда он развернулся снова, Маркус прикусывал губу, чтобы не дать улыбке расползтись по лицу, и ох. Ох. Эмиль чуть не подавился кофе, когда до него дошло.