Как насчёт поцелуя?

Две недели спустя, в пятницу, Маркус сидел рядом с Петтером на его кровати, громко комментируя футбольный матч по телевизору. Он даже не планировал очутиться, в итоге, в номере норвежца. Правда. Маркус просто шёл по коридору, когда услышал, что матч начался, заглянул за дверь и увидел пялившегося в экран норвежца в одном из своих обычных вязаных свитеров. Он даже не спрашивал себя, каким образом он оказался у изголовья кровати, опираясь об него спиной, потому что не знал ответа. Впрочем, матч был интересным, компания — приемлемой, кровать — мягкой, а час — поздним. Маркус смог позволить себе некоторое время не думать о завтрашних соревнованиях. Петтер временами кидал на него взгляды, видя, как швед расслабляется всё больше и больше. Наблюдать за ним поначалу оказалось даже забавно. Маркус стоял прямо, опираясь плечом о дверь и не сводя взгляда с телевизора. Постепенно расстояние сокращалось, и он наконец уселся на кровать, устроившись поудобнее. Довольно здорово было вот так просто провести время. Почти как друзья. Странно, не так ли? Что Петтер не мог даже позволить себе рассмотреть в Маркусе друга, даже несмотря на то что они постоянно ошивались вместе. В конце концов, Петтер прогнал эти мысли, поскольку они сбили его с толку до такой степени, что всё его тело заныло. Он снова сосредоточился на матче, вытягивая руки вдоль тела. Совсем того не ожидав, он коснулся пальцами пальцев шведа. Оба застыли, медленно переводя взгляд к ладоням, затем — друг к другу и вновь к ладоням. Спустя какую-то секунду Маркус расхохотался и смеялся до тех пор, пока слёзы на глазах не выступили, а лёгкие не сжались так, что он не смог дышать, заставляя выпалить: «Это самое тупое, что мы когда-либо делали!» — потому что выражение лица Петтера было просто бесценным. Вскоре смешок защекотал и его горло, раздражая его всё больше и больше, пока они оба не рассмеялись до боли в животе. Ни один из них не понимал, что же именно заставило их так смеяться, но остановиться было просто невозможно. А когда они всё-таки остановились, то смотрели друг на друга ещё долго, просто глядя на раскрасневшиеся щёки и белые зубы друг друга. Может, из них бы всё-таки получились друзья. Почти то же самое произошло и на следующий день: Маркус сидел на диване рядом с норвежцем, бубня что-то о том, что гонка прошла не так, как ему хотелось. Петтер просто потешался над ним, примечая все моменты, что он увидел по телевизору, которых допускать не стоило. Он не знал, хотел ли заставить шведа взбеситься или просто рассмеяться, но не придал этому значения, поскольку преуспел в обоих пунктах. — Тебе темп движения надо хотя бы вдвое увеличить! — Надо было дорожки там поменять, я серьёзно. — И ногу свою дальше вперёд ставь, неудивительно, что ты вечно поскальзываешься! — Если бы ты делал то, что должен, ты бы как минимум три секунды выиграл. И ещё кое-что, что заставило Маркуса позабыть о своём угрюмом настроении: — Или можно было тупо подставить им подножку и выиграть гонку. Что? Было бы отличное шоу! Некоторое время они обменивались колкостями, по большей части оскорбляя страны друг друга, и между ними была лишь обыкновенная шутливая атмосфера, ни больше, ни меньше. Маркус даже отвечал на все реплики, вместо того, чтобы промолчать, как делал это раньше. Дух царил на удивление дружелюбный, без грубых чувств или чего-то в этом роде. Но эти несколько дней изменили что-то между ними. Даже если никто из них не мог понять, что же именно (если не брать в расчёт тех моментов, когда они постоянно обжимались), они оба понимали, что что-то изменилось. И да. Наверное, они всё же стали друзьями. День и тридцатикилометровую гонку спустя Маркус заснул в кровати Петтера. Они смотрели какое-то шведское шоу с жёсткого диска шведа, которое заставляло Петтера то хмуриться на «тупой шведский юмор», то бесконтрольно смеяться. Он даже не понял, что Маркус заснул, пока не отпустил остроумный комментарий насчёт того, что парень на экране наверняка катается лучше шведа, и не получил ответа. Он не выбил даже короткого отклика от Маркуса, и это заставило его оглянуться. Темноволосый мужчина сполз на кровати до полусидящего положения, слегка неестественно извернув шею. Взгляд Петтера задержался на нём чуть дольше позволенного, но в комнате больше не было ни души — никого, кто мог бы заметить — и он позволил себе просто-напросто приглядеться. К тому, как голова Маркуса просто наклонилась в сторону. Его глаза были закрыты, рот приоткрыт, грудь медленно, мягко поднималась и опускалась. Одна рука свисала с кровати, другая слегка сжимала ткань футболки. Он не выглядел уязвимым во сне. Многие выглядели, но только не он. Он просто казался расслабленным. И в каком-то роде горячим. Петтер уже собирался оборвать эту мысль, как вдруг осознал, что не желал этого. А почему должен был? Почему он не мог посмотреть на этого мужчину и позволить себе думать, что да, он горяч. Что здесь не так? Может, какая-то часть общества сочтёт это неправильным, и, может, мысли о том, что кто-то одного с ним пола был красив, сделает его отличным от других. Но с каких пор его заботило, что другие думают о нём и его жизненных ориентирах? Ради всего святого, разве кто-нибудь вообще думал, что он нормальный? То, что он делал, было ненормально, то, как он себя вёл, то, что желал завершить тот путь, что он избрал. И пусть это тоже не сочтут нормальным, но стоило ли обращать на это внимание? Ответ показался ему довольно простым. Никогда Он бы никогда не позволил никому диктовать, как он должен жить. Он никогда не позволил бы указывать, что делать и не делать, как ему следует вести себя. И, по правде, единственным фактом, который он мог бы назвать «неправильным», было то, что всё это относилось к его сопернику номер один, к шведу, к тому, кого СМИ так любили ставить по другую сторону баррикад, с кем он провёл многие годы в подколах и тому подобном. Но всё меняется, и какое он имел право отвергать то, что приносило столько... удовольствия? Счастья? Он даже не знал по-настоящему, какое конкретно из тех чувств, что он испытывал от созерцания лежащего рядом Маркуса, заставило его улыбаться. А другого убеждения не требовалось. Петтер осторожно (почти шутливо, но на странность нежно) потрепал его по голове, прежде чем снова уставиться в телевизор, включая следующий эпизод шоу. Он всё решил. Он будет делать то, что хочет. Как всегда. Он не будил Маркуса до тех пор, пока его телефон не завибрировал на столе где-то через час. Он осторожно потянулся к нему, скривившись от того, что перенёс большую часть веса на травмированную ногу, и сгрёб телефон, чтобы посмотреть, кто писал. Перед тем, как сообщение исчезло, он сумел заметить его. Эмиль: Маркус, где тебя носит?! Кажется, это сообщение было не первым, и когда Петтер решил убедиться в этом (не справившись с блокировкой), то увидел, что его ждало ещё три непрочитанных сообщения. На несколько секунд он представил, как взбесятся люди, если он позволит Маркусу спать и дальше, но сказал себе, что это плохая идея. А потому он схватил шведа за плечо и легонько потряс его. — Просыпайся, соня, твоя команда тебя потеряла, — проговорил он, усмехнувшись, когда Маркус разлепил веки и в недоумении уставился на него. Петтер толкал его до тех пор, пока Маркус чуть не упал с кровати и быстро встал на ноги. — Почему раньше не разбудил? — промямлил Маркус, пытаясь стереть остатки сна с глаз. Петтер пожал плечами. — Мне показалось, тебе правда это нужно, — незатейливо сказал норвежец, кидая телефон, лежащий на кровати, шведу. — Теперь вали домой, котёночек, мамочка заждалась. Маркус фыркнул, проходя мимо и потрепав его щёку на ходу. Петтер отвёл его руку, швыряя в него подушку, когда Маркус вылетел за дверь.