Как насчёт поцелуя?

Тем летом самой главной целью Петтера было вернуться на трек. Спустя месяц после первой ночи, проведённой в одной постели, и шестнадцать недель после операции, доктор дал ему зелёный сигнал для начала тренировок на лыжероллерах: «Но только по дороге, где нет риска упасть и снова разорвать себе всё на свете!». Он пытался скрыть свою радость от доктора. Едва ли ему это удалось, но он, по крайней мере, старался. Петтер был слишком взволнован: радость просто рвалась из всех щелей. Его глаза блестели, когда он вернулся домой, и когда Томас назвал его «солнышком», он даже ухом не повёл. Для тех, кто не понял, кто никогда не отдавал свою жизнь спорту, такое поведение осталось бы загадкой. Конечно, они бы догадались, насколько счастлив был Петтер, но всё его существо было настолько преисполнено счастьем, что они просто сочли бы его безумцем. Может, они бы не ошиблись. Но тренировки действительно были его жизнью. Эта истина оставалась неизменной долгие годы, и даже в те непродолжительные несколько дней болезни Петтер не мог представить, чем заняться. В последние недели он просто поселился в тренажёрном зале и не переставал чувствовать боль в каждой мышце — в хорошем смысле. И наконец, он садился на велосипед каждый удобный день. Но всё же эти чувства были несравнимы. Итак, он переоделся в более подходящий вид, швырнул в Томаса носок, давая ему понять, что он собрался уходить, и по пути захватил с тумбочки ключ от гаража. Сказать по правде, он был в раю: особенно тогда, когда снова и снова стремился ввысь по крутому холму против встречного ветра, и обжигающее чувство в бедрах не давало покоя. Всё это время на его губах играла улыбка, за исключением того момента, когда сорок пять минут спустя ему пришлось свернуть налево, а не направо — по направлению к дому. Этот час и ещё четыре минуты пролетели слишком быстро. По возвращении домой, его настроение резко испортилось. Всё ещё на пике эмоций, его мысли бегали по кругу быстрее, чем на то способно человеческое сознание — они просто вышли из-под контроля. И, в конце концов, оказались не в нужном месте. Конечно же, каким образом он собрался покорять вершины, когда не мог простоять на лыжах и часа? В то время как Петтер заставлял себя преодолевать одни и те же препятствия, чтобы набрать хоть какое-то более-менее приемлемое количество часов, проблемы всех его конкурентов ограничивались максимум внезапным спадом желания к борьбе. Петтер знал, что это не продлится долго, но он уже настолько наволновался по этому поводу, что просто не мог найти конца и края своим переживаниям. Затем он отругал себя за собственную трусость, из-за которой так быстро сдавался, зашёл в свою комнату и захлопнул за собой дверь. Петтер упал на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и просто дал себе время немного собраться с мыслями. Потому что это было ему необходимо, просто потому что его сознанию стоило успокоиться и перестать думать о всякой ерунде. Хуже всего были сомнения. Петтер просто терпеть не мог чувство, словно у него не осталось выбора. Словно его жизнь в двадцать семь подошла к концу, словно ничего уже не могло изменить его судьбу. А ведь сделать это мог именно он. Петтер знал, что его сил хватало на что угодно. Он знал, что ему предначертано оставаться на вершине еще многие годы после инцидента. Он знал, что ему нельзя сдаваться, ни при каких обстоятельствах нельзя. Норвежец отодвинул свои мысли о провале подальше в глубины памяти и взамен визуализировал победу: себя после гонки, журналиста, задающего вопросы о его возвращении, об успехе, ощущение золотой медали чемпионата мира в его руках после всего произошедшего. И он улыбался в подушку, представляя, как отвечает журналисту, что тот, кто изначально планирует стать только первым, не может так просто сдаться. А потом Петтер поднялся и набрал Маркуса (честно говоря, в таком темпе счета за разговоры обещали взлететь до небес), просто желая кому-нибудь выговориться. О том, как прекрасно снова стоять на лыжах, как сильно он скучал по этому чувству. Обо всех страхах, которые преследовали его, ведь даже несмотря на преследующее его странное чувство — разговаривать с Маркусом о подобных вещах все еще было непривычно — он знал, что тот поймет. Что он уже понимал. — Наши на сборы собрались, дня через три. Томас тоже. Ты, это… присоединиться не желаешь? — обмолвился он почти перед тем, как сбросить звонок, перебирая краешек наволочки между пальцами. И да, его улыбка может и казалась нелепой, но, в конце концов, её никто не мог заметить, а еще никто не мог услышать это разговор, так что волноваться было не о чем. Как всегда, на том конце линии на несколько секунд затянулась тишина, но швед наконец отозвался глубоким выдохом. — Конечно. Почему бы и нет. И все же оба до сих пор сомневались насчет своих отношений. Они чем-то напоминали любовь на расстоянии, но как бы ни так. Пусть всё только шло в этом направлении, но называться таким громким именем все же не могло — скорее всего, из-за взаимных проблем с пониманием и осознанием себя и своих отношений с другим мужчиной. По факту, они были вместе и чувствовали себя в этом положении как рыба в воде: оба спали в одной кровати как только предоставлялся шанс (в смысле, спали, а не то, о чем вы могли подумать, нет, ни за что на свете), говорили по телефону дольше чем обычно, сидели друг с другом, и один из них всегда обнимал другого за плечи, когда никто не видел. Так что до момента окончательного признания оставался всего один маленький шаг.

***

Спустя всего полчаса после того, как Томас ушёл, Петтер заехал в аэропорт за Маркусом, не доверяя тому с такси и вообще с любой самодеятельностью по пути к его дому. Риск того, что их могли заметить, был слишком высок. И не то чтобы это не распространялось на факт поездки за Маркусом в аэропорт, но всё же. Однако, осторожность стала частью их жизни, что, скорее всего, не сулило ничего хорошего. Атмосфера между ними была настолько теплой, что временами они рисковали раскрыться: например, когда Петтер случайно отвечал на звонок Маркуса в присутствии Томаса, а Маркус рассказывал шутки, которые услышал от Петтера. В чужих глазах ничего не ставило их дружбу под вопрос, но всё-таки некоторые вещи пора было прекращать. В конце концов, даже образ близких друзей был им чужд. Маркус проследовал за Петтером в дом, с любопытством осматриваясь внутри, словно в первый раз. Обычно они старались держаться от любых знакомых подальше, что значило, что место их встречи едва ли находилось поблизости от их пристанищ. Маркус слегка вздрогнул от неожиданности, когда пара рук заключила его в объятия со спины, и мягкий поцелуй остался стыть на его шее. Улыбка заиграла на его губах, и он откинул голову назад, устраиваясь на плече Петтера. Чувство трения его щетины о кожу шведа заставило мурашки пробежать вдоль всего его позвоночника. — Я скучал, — выдохнул он, не задумываясь о том, стоило ли ему вообще разговаривать с Петтером подобным образом. На это ему уже давно было все равно. Петтер слегка усмехнулся. — Шею сломаешь, — промямлил он слегка изумленным тоном. Маркус только фыркнул, высвобождаясь из хватки норвежца, чтобы повернуться и прижаться к его губам в чувственном поцелуе. Несколько минут они просто стояли посреди комнаты, соприкасаясь лбами и кончиками носов, взглядами серых и зеленых глаз. Вскоре, их губы снова соединились с новой, более горячей страстью, и ни один из них не мог понять, кто же стал инициатором поцелуя. Но когда Петтер принялся подталкивать Маркуса к стене, пока его спина наконец не ударилась о её поверхность, и поцелуй с каждой секундой становился всё более жадным и диким. Ладони норвежца скользнули под футболку шведа, пробегая кончиками пальцев по его спине, сжимая сильные мышцы в попытке прижаться к нему ближе. Маркус отпустил вздох, все крепче сжимая пряди его светлых волос. — Боже, — выдохнул он в губы Петтера в редкие перерывы между горячими поцелуями и мягкими вздохами, — ну почему ты живешь так далеко? — Далеко? — усмехнулся норвежец. — Я живу прямо здесь. — Заткнись, — шепнул Маркус, не придумав ничего лучше, и снова подался к нему, чтобы слиться в поцелуе.

***

— Маркус? — спросил Петтер тихим, почти сонным голосом, лёжа на диване в объятиях любовно глядящего на него шведа. — М-м-м? — Что ты им сказал? — сказал он, зная (или же нет), что Маркус прекрасно понял смысл вопроса, потому что иного способа сформулировать его так, чтобы не показаться невероятно странным, просто не было. — Что буду у Эмиля эту неделю, больше ничего, — последовал ответ, и швед продолжил отвлеченно перебирать пальцами волосы норвежца. Петтер слегка напрягся, нахмурившись. — А Эмилю ты тогда что сказал? — Что я буду… — в этот момент Маркус понял, что попал, — здесь?.. — Что ты ему сказал? — выпалил норвежец и резко сел, почти падая с дивана. Он уставился на Маркуса широко раскрытыми, испуганными глазами. Петтер и понятия не имел, что Эмиль был в курсе. С определенного момента. Маркус сам узнал об этом не так давно: он задумывал рассказать Эмилю правду, но отбросил эту идею, так как держал данное Петтеру слово не разглашать их тайну. Однако, вскоре швед узнал о том, что его друг обо всем прознал, и Маркус в жизни бы не решился на то, чтобы поделиться этой новостью с Петтером. Оглядываясь назад, он было подумал, что, может быть, скажи он норвежцу правду с самого начала, осознание не стоило бы ему столько боли. Но временами предугадать такие вещи невозможно, и он боялся. — Я… — Ты рассказал ему? — прошипел Петтер, чувствуя, как его сердце разгоняется до предельных скоростей в груди. — Нет, всё не так. Он… — Как еще, мать твою, он мог узнать, если ты не рассказывал?! — всё более болезненные и громкие слова норвежец не мог ни предугадать, ни желать, но сейчас он их просто не замечал. Взгляд Маркуса бегал от него по всей комнате, повсюду, и обратно к Петтеру в поисках оправдания. — Я не знаю! Он просто… — Я думал, у нас уговор! — вскричал Петтер, поднимаясь на ноги и начиная ходить кругами по комнате, как делал всегда, когда ему приходилось слишком усиленно и безрезультатно думать. — Я ничего не говорил. Он увидел… — Хватит врать! Здесь нечего видеть, так что залепи ебало со своими оправданиями! Обстановка накалялась. И накалялась. И накалялась. Петтер всё повышал тон с каждой минутой, временами срывая голос. Ему было слишком страшно, слишком ужасающе даже подумать о том, что кто-либо узнал об их отношениях. В словах Маркуса он не видел ни толики правды, ни объяснения, почему он продолжал лгать, глядя ему в глаза. Кто же сделал это? Пусть в новостях Петтера и любили выставить полнейшим придурком, но, может быть, в реальной жизни всё наоборот. Может это у Маркуса не было сердца. Иначе совершил ли он подобное? Швед же, чувствуя себя всё более и более изнеможенным, тоже поднялся. Его обвинили в чем-то, чего он не делал! Он не говорил ни Эмилю, ни кому-либо еще. Почему Петтер не может просто выслушать? — Ты можешь просто замолкнуть и дать мне сказать? — наконец громко выпалил он. Маркус бы ужаснулся самого себя, но в его теле кипело что-то, что он не мог толком объяснить, а мысли перешли в режим самообороны. Он действительно не сделал ничего плохого, не правда ли? За исключением, может быть, того, что должен был предупредить Петтера об Эмиле заранее — но стоила ли вся эта игра свеч? — Не о чем тут говорить! Ты нарушил слово! С какого хера ты это сделал?! — кричал норвежец, ходя кругами около него с пронизывающим взглядом. Если бы Маркус не был разъярен настолько же сильно, он бы заметил страх в его глазах. Но в итоге он только приближался, сжав кулаки и глядя в ответ совершенно бездонными глазами. — Я ничего не сделал, — прошипел он сквозь зубы с расстояния всего в несколько дециметров. — Ты сделал достаточно, — рыкнул Петтер, тяжело дыша. Он толкнул его в грудь, и швед отпрянул: Петтер даже описать не мог, чего ему стоило ограничиться одним лишь толчком и не разбить ему лицо. — Проваливай, — продолжил он, наполняя слова ядом и делая шаг вперед, чтобы шведу оставался лишь путь назад. — Как скажешь! — выпалил Маркус в ответ, окидывая его взглядом еще один, последний, раз. Он вышел вон, едва влезая в куртку и ботинки и не тратя ни секунды на то, чтобы зашнуровать их. Петтер продолжил смотреть на захлопнувшуюся дверь еще несколько минут после его ухода. Его грудь усиленно вздымалась и опускалась под гнетом тяжёлого дыхания, ногти впивались в ладони, сжатые в кулак. Он громко выругался и решил выместить свою злость на стене, выдавив один лишь стон от разливающейся по рукам боли. Некоторое время он так и стоял, прислонившись к покрытой обоями поверхности, пытаясь унять тряску, которая никак не унималась во всем его теле, а затем медленно опустился на пол, разворачиваясь, чтобы упираться в стену спиной. Петтер опустил голову, забираясь пальцами в свои волосы в попытке взять себя в руки. Но даже снижающийся в крови адреналин не положил конец его нескончаемой дрожи. Дыхание вставало посреди горла вот уже несколько раз, и норвежец внезапно почувствовал накатывающие слёзы. Он понял, что натворил. Понял, что поддался эмоциям, и в этот самый момент мольбы Маркуса наконец были услышаны. «Я ничего не делал, я ничего не сказал, он сам обо всём догадался, он никому не скажет, всё в порядке, просто выслушай, я не говорил ему, я правда не говорил». Он был напуган. Повергнут в ужас, если честно. Кто-то уже узнал. И именно это делало реальность такой жуткой. До этого момента, всё, что происходило между ними с Маркусом, оставалось личным делом каждого. Так вот каково это — выйти из шкафа?

***

Маркус бесцельно брёл по неизвестной ему дороге. В городе, в котором никогда не был. В чужой ему стране. Как же страшно. В то время как гнев постепенно сходил на нет, слезы заняли его место. Маркус смахивал их время от времени. Он действительно попал в этот раз. Он был придурком, который поддался гневу только ради самого гнева, проигнорировал чувства Петтера, отбросил все мысли, которые не были сосредоточены на самом себе. Ну конечно же Петтер вскипел, а почему нет? Он хранил тайну — тайну, которая давала ему чувство защищенности — а теперь о ней знал мир. Он подумал, что Маркус раскрыл её, что предал его. И что особенно важно — Петтер не знал Эмиля, несмотря на то что сам швед доверил бы ему собственную жизнь. Конечно же, они перекидывались парочкой разговоров время от времени, но он не знал его. Маркус попытался представить, каково это, если бы кто-то из норвежской сборной обо всем узнал. Именно эта мысль заставила его съежиться. Почему он не признался норвежцу с самого начала? Ничего бы не случилось, если бы он просто нашёл правильный подход. Они бы переговорили на этот счёт, и да, может быть, такие новости не особо бы обрадовали Петтера, но, в конце концов, всё пришло бы в норму. Потому что швед бы не чувствовал себя так, словно лгал ему, и, наоборот, Петтер не чувствовал бы себя обманутым. А еще его абсолютно точно не выставили бы за дверь за столько километров от дома. Он не хотел домой. Маркус не мог даже представить, как добраться домой. Поэтому, достаточно набродившись за несколько часов, Маркус принял единственно верное решение. Он вернулся.

***

Неуверенный стук в дверь раздался в доме. Петтер, скорее всего, его бы даже не услышал, если бы только не ждал этого как манны небесной. Сделав глубокий вдох, он поднялся с пола и направился к источнику звука. В какой-то момент его ладонь задержалась на дверной ручке, но спустя мгновение он всё же открыл дверь. Взгляд зелёных глаз моментально соединился со взглядом серых, и они всё смотрели друг на друга в полнейшей и, казалось бы, непоколебимой тишине. Петтер заметил легкое покраснение вокруг глаз Маркуса, его взлохмаченные волосы, словно тот пытался их вырвать, его сгорбленную спину и низко опущенную голову. — Я виноват, — внезапно сказал Маркус. — Клянусь, что никогда не говорил ему о тебе, но мне стоило предупредить тебя об этом. Я очень сильно виноват и понимаю, почему ты так взбесился. Я бы отреагировал так же. Просто… Он не смог продолжить, поскольку Петтер протянул руки и обвил их вокруг Маркуса в таких крепких объятиях, что шведу показалось, словно он не собирался его больше отпускать. И он рефлексивно утонул в его руках, пряча лицо в плече Петтера и отпуская прерывистый вздох. Дрожь от облегчения пробегала по его телу от одного осознания, что все будет хорошо. Он почти разрушил их мир, но все вновь возвращалось на круги своя. Маркус мог почувствовать, как норвежец расслабился вслед за ним и устроил свою голову на плече шведа, обжигая его кожу дыханием и крепко сжимая его спину. Обычно они едва ли обнимались. Они лежали друг с другом и смотрели фильмы. Они спали рядом и дышали одним воздухом. Они целовались, и их руки прижимали друг друга все ближе. Но ни разу — настолько близко. Так отчаянно, цепляясь друг за друга в некой жажде — жажде быть близко, еще ближе. Ближе, чем сейчас, они были только в больнице много недель назад, и это исходило, по большей части, от Петтера. А сейчас они впервые серьезно разругались и теперь держались друг за друга изо всех сил, которые смогли в себе найти, больше не желая отпускать друг друга, ведь реальность показала себя — и оказалась ужасающей. Маркус все еще стоял на пороге, не давая двери плотно закрыться. Но в то же время, им обоим было наплевать на возможную публику за спиной. В этот самый момент, ничего не имело смысл, кроме одного человека, сжимавшего другого в объятиях.