Как насчёт поцелуя?

Ни один из них не сказал ни слова о том, что произошло, даже вскользь. Ни один не вёл себя так, словно что-то из ряда вон выходящее случилось в их жизни. Что переросло в негласный договор, заключённый простым кивком друг другу, когда они увиделись на следующем соревновании. Это длилось неделями. Конечно же, они встречались несколько раз (почти каждые выходные), но всегда притворялись, что всё шло, как прежде. Но, по правде, никто из них и не знал, что действительно случилось. Это было нечто мимолётное, нечто, что казалось странным и неприемлемым, но всё же возбуждающим. Их поступок пугал обоих, но ни один в жизни не признался бы в этом другому. И потому они вели себя по-прежнему, проживая свои дни в борьбе друг с другом: Петтер всячески язвил над Маркусом по национальному телевидению, а Маркус изо всех сил старался не закатывать глаза каждый раз, как подобные колкости слетали с губ норвежца. Не так много времени спустя Петтер снова оказался посреди безлюдного пространства, с жаждой смотря в серые глаза напротив. Они целовались долго и отчаянно, как никогда прежде. Поцелуй был наполнен обжигающей страстью, заставляющей обоих хватать ртом воздух. Через несколько минут они уже спокойно стояли, тяжело дыша: ладони Маркуса упирались по обеим сторонам от головы Петтера, а тот дышал в его куртку. Они не промолвили ни слова, только обменялись согласными кивками перед тем, как разбежаться в разные стороны. Так повторялось ещё несколько раз, и однажды стать внезапно утянутым подальше от чужих глаз стало суждено вовсе не Петтеру. Маркус просто предстал перед ним в другом свете после гонки, его лицо раскраснелось на морозе, а грудь тяжело вздымалась — Петтер был просто обязан дёрнуть его в сторону и бесчувственно поцеловать. В какой-то раз, в самый разгар момента, Петтер решил, что было бы очень здорово поставить тёмно-лиловый засос чуть ниже линии челюсти Маркуса. Стон, который покинул грудь шведа в ту секунду, заставил тело норвежца трепетать от блаженства, но, по крайней мере, он всё ещё мог мыслить трезво и заткнул рот Маркуса рукой, заглушая громкий звук. «Заткнись», — прошипел он с ухмылкой. Он не опускал руку до тех пор, пока Маркус не прикусил его палец, в следующий момент жадно накрывая его губы своими. Их отношения складывались просто, но запутанно. По большей части со стороны Маркуса, который не выражал ничего, кроме страсти (даже если оказывался сбитым с толку от того, что ему хотелось стиснуть норвежца в объятиях настолько сильно, что ему казалось, словно он взорвётся — и объяснений таким мыслям не было), и старался проводить как можно меньше времени в раздумьях над этим. Петтер же оказался тем, чья жизнь вдруг показалась ему невозможной. Он поймал себя на том, что стал думать о темноволосом шведе слишком много, желая его, нуждаясь в нём, удивляясь своим поступкам, задаваясь вопросом, думал ли сам Маркус о Петтере хоть когда-нибудь так, как думал о нём норвежец. Задумывался ли он хоть когда-нибудь о том, что чувства могли пробудить эту внезапную нужду, которую они оба испытывали совершенно очевидно? И это ударило по нему. Не по его тренировкам, не по гонкам, но по нему. По его поведению во время интервью, по тому, как он приободрял своих коллег по команде и вообще всех вокруг. Иногда он становился чересчур спокойным, иногда — оскорблял весь мир. Это пугало его, и он не знал, что поделать. И, возможно, его состояние стало всему виной. Возможно, во время гонки он слишком отвлёкся на свои мысли, хотя никогда позволял подобному случаться во время соревнований. Перед ним был крутой подъём, резкий поворот — один их тех, который не могли покорить даже самые великие лыжники, кубарем скатываясь вниз. Он был, как и много раз прежде, лидером гонки, оставив даже Колонью позади. А затем он потерял равновесие, что отбросило его на край трека. Удача просто повернулась к нему спиной. Она заставила его потерять концентрацию, край лыжи застрять в заграждении. И он мог почувствовать тот момент, когда его колено оказалось не на своём месте. Его тело проделало ещё пару метров по инерции — остановиться на такой высокой скорости оказалось просто невозможно. Когда он наконец затормозил вне трека, красная сеть опутала его, почти полностью лишив возможности пошевелиться. Не то чтобы он хотел двигаться, потому что это причиняло ему дикую боль, но соревнование продолжалось, и его сознание всё ещё стремилось к победе. Ведь, несмотря на всё, всего каких-то две секунды назад он был лидером в этой гонке. Петтер выругался, сильно сжимая челюсти, когда боль снова поразила его тело. И тогда он решил наконец остаться в неподвижном прежнем положении и подождать кого-нибудь. Это ущемляло его гордость, но это пришлось принять. Он бы всё равно не выпутался самостоятельно, и это только окончательно поставило бы крест на сезоне. Если бы хотя бы у кого-нибудь на свете был дар знать своё тело изнутри, то этого человека звали бы Петтер Нортуг. И если бы вы спросили его о том в тот момент, он бы ответил, что сезон окончен. Он не из тех, кто сдаётся, но он просто чувствовал это. Маркус не видел, что произошло, пока не пересмотрел гонку по телевизору несколькими днями позже. То, что он увидел, когда взбирался на вершину склона, было красной массой в глубоком снегу, и большая часть лыжной палки торчала на другом краю трека. Его мысли пытались докричаться до него, чтобы заставить остановиться, когда Маркус прозрел: это Петтер неподвижно лежал там, запутанный в сети. Но он застрял посреди дороги, слишком озабоченный попытками удержаться на ногах, чтобы сойти с трека и помочь. Пока остальные пролетали мимо, он мог слышать короткий вздох, вырвавшийся из горла норвежца, побуждая Маркуса просто свернуть с пути, чтобы поднять его. Но ничего не вышло. Маркус финишировал восьмым, отстав от остальных на десять минут. Он бежал так быстро, как только мог, чтобы сойти с лыжни как можно быстрее, но мысль о Петтере, лежащем без движения, завладевала его разумом. Это пугало его. Петтер никогда, никогда не сдавался. Он возмущался, но все знали, что он прорвётся, потому что может. Казалось, он выбивался из сил каждую гонку, но почти так же часто он и выигрывал. И чаще всего, упав, он всегда вставал снова, принимая лидерство. Как только Маркус снял лыжи и нашёл куртку, он протиснулся сквозь толпу журналистов, желавших получить его комментарий насчёт гонки. Это могло подождать. В данный момент на его уме была только одна мысль — найти Петтера и убедиться, что с ним всё в порядке (все мысли о том, почему это было так важно, он отодвинул в сторону — о них он позаботится позже). С Петтером действительно всё было хорошо. Единственным чуждым моментом было то, что он хотел просто начать умолять кого-то убить его из-за боли в ноге. Представьте себе, ничего серьёзного. Теперь они дожидались скорой помощи (они, так как помимо Петтера были те, кто отказался бросать его одного), потому что не позволили бы ему передвигаться самостоятельно. В то же самое время, как сотрудники скорой помощи бежали к нему из-за поворота, один швед пытался прорваться к норвежцу. Петтер, которому только что помогли, стоял на своих двух — не важно, сколько раз он кричал, что ему не нужна чья-либо помощь — и отталкивал людей, поддерживающих его под руки, громко заявляя: «Я могу идти сам!» — и снова вырывался. Он сделал глубокий вдох, решая двигаться в сторону медицинской помощи, когда Маркус почти добрался до цели. Он бы ни за что не дал слабину на виду у своего (нелепо привлекательного и невероятно шикарного мастера поцелуев) объекта возмездия. Поэтому когда Маркус был в двух шагах, Петтер поднял травмированную правую ногу — игнорируя боль, которая вызывала рвотные рефлексы — и сказал себе: «Это просто боль, ничего смертельного, ты уже выиграл всё, что только можно и нельзя, встань и иди, сделай чёртов шаг». Но когда он быстро перенёс свой вес со здоровой ноги и наступил на больную, его колено не выдержало. Он бы очутился на земле, если бы не пара сильных рук, овившихся вокруг его груди и поддерживающих весь его вес, пока он боролся со слезами с плотно закрытыми глазами. Существо теперь уже такого привычного шведа окружило его, и он позволил себе успокоиться на мгновение, хватаясь руками за одежду мужчины, чтобы более-менее встать на едва выдерживающую его левую ногу. — Спокойно, я тебя держу, — промямлил Маркус так тихо, что никто, кроме норвежца, не мог его расслышать, и Петтер прислонился лбом к его плечу, шипя сквозь зубы. И, может быть, все люди вокруг были сбиты с толку, когда два ярых соперника не двигались пару секунд. Может быть, Петтеру было всё равно, и он вдыхал запах пота и одеколона Маркуса, пытаясь взять себя в руки и перестать рыдать. О нет, конечно же он не рыдал. Он не плакал никогда, никогда в жизни. Только слабые плачут, а Петтер Нортуг не слабый человек. Слезами не выигрывают всё на свете. И всё-таки слёзы боли текли по его щекам, слишком долго не подчиняясь ему. За всё это время Маркус даже не пошевелился. Он стоял неподвижно, крепко сжимая руками красную майку норвежца и почти полностью поддерживая его вес. Он не произнёс ничего — ни единого слова. Ни слова, пока Петтер не прекратил так трястись и стоять (почти) рядом. — Можешь идти? — еле слышно спросил он. Петтер нехотя закивал, пытаясь не вздрогнуть от одной лишь мысли, что ему снова придётся опереться на больную ногу. Маркус отдалился на пару сантиметров (швед старался игнорировать тот холод, что он внезапно ощутил, отстранившись) и схватил Петтера за запястье, закидывая его руку через своё плечо, и теперь норвежец наполовину стоял, наполовину висел на нём так, что травмированное колено оказалось на поддерживаемой стороне. Петтер одарил его короткой, но благодарной улыбкой, делая глубокий вдох перед тем, как зашагать к медицинскому пункту при помощи Маркуса. Он чувствовал, как кровь приливает к голове с каждым проделанным вместе шагом. Наверное, подумал он, надо было просто позволить уложить себя на носилки, вместо того, чтобы притворяться, что ему не так больно, как на самом деле. Он почти взмолился Маркусу о том, чтобы тот остался и поехал с ним в больницу, но вовремя остановился. Серые глаза шведа смотрели в его глаза чуть дольше обычного, как он похлопал Петтера по плечу и промямлил: «Не строй из себя героя», — прежде чем уйти. Впрочем, он сказал это не со зла. Нет, Маркус знал, что норвежец силён, намного сильнее него. Он сказал это от небезразличия. Петтер густо сглотнул, когда боль снова усилилась, и тихо кивнул — больше самому себе, чем Маркусу.