Как насчёт поцелуя?

Когда Маркус наконец добрался до больницы, чтобы проведать Петтера, день уже перетёк в позднюю ночь. Этот поступок точно не попадал в разряд самых осмотрительных, но он не мог нормально собраться с мыслями, чтобы о том задуматься. Эмиль с любопытством наблюдал за Маркусом, когда тот влез в перепалку со своим тренером (и особенно когда он присмирел, осознав, что пропустить пресс-конференцию всё равно не получится), но он решился разобраться с этим позже. Как только он получил в ответ от медсестры простое «хорошо, но я не уверена, что он сейчас не спит», Маркус зашагал к палате, где находился Петтер. Он тихо постучал в дверь, надеясь, что попал куда следует (хоть и просто догадался об этом, так как все занавески были опущены, и он не мог разглядеть человека за ними — доступ, как всегда, оставался закрытым). — Что? — откликнулся знакомый голос со смесью раздражения и смирения. Маркус осторожно открыл дверь, просовывая голову в образовавшийся просвет, и, колеблясь, спросил: — Можно войти? Норвежец вздрогнул от звуков его голоса, поворачивая голову на удивление быстро для своего находящегося под воздействием лекарств состояния. Он кивнул, пытаясь вернуть контроль над своими лицевыми мышцами. Маркус воспринял это как согласие, закрывая дверь за собой, и прошёл к кровати. — Они знают, что с тобой? — Маркус неуклюже почесал шею, всё ещё стоя на ногах. Он даже не смел взглянуть в зелёные глаза напротив, хотя ничего он не желал так сильно, как просто потеряться в этом бледно-зелёном взгляде. Норвежец сделал глубокий вдох, чувствуя, как слова отчасти неуверенно срываются с губ, ведь его голос дрожал. — Наверное, порвал какие-то связки в колене, — пробубнил он, легонько вздрагивая. — Никто не знает точно, пока не придёт результат МРТ-сканирования. — Хреновенько, — промямлил Маркус, наконец поднимая глаза, чтобы взглянуть на норвежца. Он выглядел бледно даже под белым покрывалом. С одной стороны даже... невинно. А с другой — устало. Но больше всего он казался напуганным и разбитым. Разбитым не только в том смысле, когда боль поражала его колено, заставляя Петтера вздрагивать время от времени, но и в том, когда ты морально истощён, лишён надежды. Совсем подавлен грузом, свалившимся на плечи, который не в силах увидеть никто, кроме тебя самого. Поддавшись порыву, Маркус упал на стул около кровати. Его ладонь коснулась руки Петтера, и он крепко сжал её, прижимая губы к холодным костяшкам. — Слава богу, ты в порядке, — прошептал он неожиданно высоким тоном. Петтер уставился на него с открытым ртом, когда Маркус посмотрел на него в ответ. Лицо шведа выражало эмоции, которым никто из них не мог дать точного названия. Петтер знал лишь то, что он желал вечно чувствовать хватку Маркуса на своей руке. — Я не мог ничего поделать, — слова слетали с губ шведа, согревая тёплым дыханием холодные пальцы. — Ты не двигался, и я не знал, что произошло, я так испугался и не знал, чем помочь тебе, и я... я... Рука легла на его ладони, крепко сжимая их и заставляя Маркуса замолчать. И, может, случилось бы нечто большее, если бы не стук в дверь в тот момент. Они оторвались друг от друга: Маркус неловко одёрнул ладони к себе, Петтер растянулся на белых простынях. Вошла доктор, и оба мужчины могли прочесть то, что она собиралась сказать, прямо на её лице. Связки порваны. Возможно, некоторые мышцы и мениски также повреждены. Необходима операция, к счастью, назначенная на следующую неделю, но кто знает. Конец сезона, реабилитация. Может быть, возвращение в следующем. Может быть. Петтер старался слушать изо всех сил, как только мог. Но слушать, когда кто-то практически зачитывает тебе приговор, довольно тяжело, особенно когда тебя накачали болеутоляющими, а всего минуту назад ты тонул в глазах другого мужчины. Несколько слов застряло в голове, снова и снова отзываясь эхом, всё сильнее и сильнее. К счастью, полное восстановление возможно. А иначе конец. Конец Кубкам мира, конец Олимпиадам, конец соревнованиям. Конец лыжам. Конец. И, возможно, он перевозбудился (и потом винил за это лекарства), но его лёгкие сжались за секунду, почти лишая его воздуха и шанса просто собрать мысли в кучу. В тот момент, скорее всего, Маркус попросил доктора выйти, потому что она скрылась за дверью, не сказав ни слова, и Петтер просто задыхался, боже, боже... И Маркус взял его за руки, крепко сжимая их и снова произнося имя норвежца. Петтер кивнул головой в его сторону. — Ты дрожишь. — Никакого дурацкого «ты в порядке?» или «что такое?» или что-то ещё в этом духе. Просто факт. Обычный факт, потому что ничего больше не требовалось. Ничего не требовалось, потому что для Маркуса поставить себя на место Петтера оказалось проще простого, и он знал, что он не в порядке. Не то чтобы он травмировался настолько, что это ставило крест на целом сезоне, но таковой была жизнь и Маркуса, и Петтера, а другой жизни они не знали. — Ты вернёшься, не успеешь и глазом моргнуть, ведь так? — осторожно спросил Маркус. — Да, да, конечно, конечно, — промямлил норвежец в ответ. Но выглядел он напуганным: его челюсти были сомкнуты, глаза влажно блестели. Маркус медленно погладил костяшки пальцев Петтера своим большим пальцем в успокаивающем движении. — У тебя просто будет отпуск подлиннее. Всё будет хорошо. — А что, если нет? — слова были слишком тихими, чтобы Маркус смог их расслышать. Однако он расслышал, но, скорее всего, после того, как осознал, насколько сильно был напуган Петтер. — Что если это конец? Наверное, это конец. Точно конец. Маркус положил ладонь на его предплечье, успокаивающе сжимая его руку и глядя ему прямо в глаза. — Это не конец. Ты лучше нас всех, и все это знают. Ты не один из лучших, ты есть лучший, — сказал он, не соврав ни в едином слове. Конечно же, все лыжники так или иначе были одинаково хороши, но когда дело доходило до битвы, то не оставалось никого, кто мог бы победить Петтера на пике формы. Петтер изо всех сил старался проморгать слёзы, внезапно навернувшиеся на глаза и грозящиеся сорваться с уголков. Он бы также свалил их на действие болеутоляющего, а Маркус просто кивнул бы и согласился взбодрить его и больше не ущемлять его гордость. Но это позже. А сейчас, в этот самый момент, швед заметил капли, которые медленно скатывались по щекам, когда норвежец больше не смог их сдерживать. — Эй, эй, эй... Нет, не надо, не надо... — Не найдя слов убедительнее, он встал со стула и встал так близко к кровати, как мог, мягко поглаживая его по руке. — Пошёл нахер, — рыкнул Петтер, сквозь попытки отцепить Маркуса чувствуя, как его голос дрогнул. Он не слабак, его не нужно успокаивать. Он сам мог взять себя в руки, чёрт возьми. Однако его лёгкие снова сжимались, делая дыхание частым и судорожным. И Маркус подался вперёд, несмотря на попытки Петтера оторвать его от себя, не желая жаждать его тепла. Он оттолкнул его, с каждым разом всё больше выходя из себя. И вскоре в его голове стало пусто. Он не мог вспомнить, почему пытался отделаться от Маркуса, не знал, почему его руки всё равно обвивали его заново, не мог понять, почему он не мог дышать и почему разрыдался (не разрыдался, вмешался внутренний голос, никогда в жизни) и почему каждое движение отзывалось такой болью. Осталась лишь чистая, беспросветная паника, которая душила его, заставляла хотеть бежать прочь, но он не мог, потому что эти руки прижимали его обратно, когда он пытался высвободиться из их кольца и всего остального, что держало его (на самом деле Маркус просто пытался не дать игле выскочить из вены на ладони Петтера). — Пошёл нахер, отвали!.. Пошёл. Нахер. На... Маркус внезапно зашипел от лёгкой боли. Петтер заметил всё, кроме факта, что он оставался нетронутым несколько дольше, чем прежде. Он дрожал, слыша, как каждый его вздох отзывается эхом в комнате и в его ушах. Сердечный ритм зашкаливал — он мог слышать каждый удар. Грудь тяжело вздымалась от попыток набрать в лёгкие воздуха, но всё шло прахом, и паника начинала нарастать вновь, ещё больше сдавливая горло. Маркус сдался. Точнее, нет, не сдался. Просто сменил стратегию. Его рёбра сильно болели там, где Петтер ударил его локтем, но боль могла подождать. Пользуясь моментом, когда Петтер наконец отвлёкся от него, он быстро заключил норвежца в объятия — такие, из которых он уже не мог выбраться, потому что его руки оказались между его телом и руками шведа. На мгновение его охваченное паникой тело напряглось, извиваясь в попытках выбраться, а руки то отталкивали тело напротив, то прижимали вновь. Но потом он утонул в его объятиях, хватаясь руками за спину Маркуса, словно ничего больше не могло удержать его на земле. Петтер уткнулся лицом в шею Маркуса, подрагивая и всхлипывая. Да, наверное, виной такой сильной реакции были лекарства. Но какая разница? Несколько минут они не меняли своего положения, пока тело Петтера не перестало содрогаться, пока он не перестал чувствовать, словно распадается на части. А потом они не двигались ещё какое-то время, и Маркус время от времени прижимался губами к его волосам. Ни один из них не промолвил ни слова, ведь слова были лишними.