Как насчёт поцелуя?

В следующую субботу Маркус нашёл норвежца ошивающимся около лыжни на её последних сотнях метров. Время было раннее, и публика почти не явилась. И вот он стоял: угрюмый, в красной куртке, застёгнутой под горло, в шапке, натянутой на уши. Костыли лежали неподалёку, пока он пытался поддерживать свой вес на одной ноге, опираясь о выкрашенный в белый забор. Маркус проехал вокруг стадиона (он почти закончил пробовать новые лыжи, а времени оставалось предостаточно, так что взять пятиминутный перерыв не казалось проблемой), тормозя прямо перед Петтером. — Я думал, ты отдыхаешь, — сказал он, вскидывая бровь и изо всех сил сдерживая ухмылку. — И тебе привет, — промямлил норвежец. Это заставило Маркуса фыркнуть. — Я отдыхаю. Иначе я бы надирал тебе задницу, — продолжил Петтер с лёгкой улыбкой. — Знаешь, это не то, что имелось в виду под отдыхом, — сказал Маркус слегка приглушённо, наклоняясь вперёд с помощью лыжных палок. Эти слова заставили Петтера громко, почти по-детски вздохнуть. Впрочем, он этого заслужил: едва ли Маркус слыл для норвежца авторитетом, чтобы указывать ему, что делать. Но стоило дать ему шанс. — Я уже неделю не тренировался. Мне даже в качалку нельзя ходить, мне... — Его взгляд перекинулся от Маркуса к пейзажу, охватывая горы, укутанные снегом деревья, огромную толпу лыжников на лыжне. И затем он снова позволил себе задержаться взглядом на Маркусе, и какое-то отчаяние заставило его зелёные глаза заблестеть. — Мне это нужно, — наконец сказал он низким, но грозным голосом. И Маркус не стал убеждать его вернуться домой. Он не сказал ему сесть и отдохнуть, не сказал, что тот вёл себя как упрямый баран и что колено заживёт быстрее, если он просто запасётся терпением и останется дома на некоторое время. Не сказал, потому что понимал. И это всё, что требовалось Петтеру от него. Да вообще от кого бы там ни было. Их зрительный контакт прервался, когда кто-то позвал Маркуса. Он обернулся влево, к источнику голоса, что требовал его внимания. Маркус одарил норвежца короткой, почти стеснённой улыбкой, прежде чем уехать прочь. Он мог практически чувствовать, как глаза другого мужчины прожигают его спину большую часть гонки и после неё. Вскоре они вновь столкнулись в отдалённом месте, скрытом от посторонних глаз. Костыли, отброшенные в снег, когда Маркус мягко (слишком, чёрт возьми, мягко, у него была травмированная нога, а не хрустальная) прижал его к дереву. Языки, борющиеся друг с другом, губы, жёстко накрывающие друг друга, сбитое дыхание. Руки, блуждающие по куртке, под курткой. Слишком горячо, даже несмотря на минусовую температуру на улице. Маркус поставил ещё один засос на шее норвежца, заставляя его застонать сквозь зубы, и он — безумно довольный провоцируемыми звуками — провёл языком по его очертаниям. Петтер сразу же извернулся, толкая шведа в рёбра (где он уже видел с широкого экрана большую отметину), чтобы перестать чувствовать себя как неадекватная впервые влюблённая девочка-подросток. Потому что он не испытывал — и не хотел — никакой влюблённости, сказал себе Петтер. Маркус оторвался, потирая ушибленное место и глядя на него. Петтер усмехнулся в ответ. — Довольно уёбищный синяк. — Получив непонимающий взгляд от другого, он продолжил: — Видел, как ты переодевался сегодня по телику, — пожал он плечами. Когда Маркус не ответил, Петтер скользнул руками по его груди, заставляя его сделать изумлённый шаг назад. — Что случилось? Подрался? — усмехнулся он. — Да, типа... типа того... — промямлил швед, почесывая шею. — И кто тебя так? — Когда Петтер задал вопрос, Маркус издал глубокий вздох. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы ответить, даже не глядя на него. — Ты, — и получил хмурый взгляд от временно одноногого мужчины, что прислонялся к дереву. — Да я даже вспомнить не могу, чтобы я когда-то уделал тебя физически, — сказал Петтер, в изумлении выгнув бровь. — Сомневаюсь, что ты соображал, что делаешь. У тебя довольно острые локти. Прошла пара молчаливых секунд, прежде чем Петтер начал выправлять майку Маркуса из его штанов. — Что ты... — Заткнись. Когда он задрал рубашку шведа достаточно, чтобы разглядеть его, он обвёл пальцами широкий, желтеющий синяк, легонько цепляя ногтями кожу. В какой-то момент Маркус подумал, что заметил морщинку сосредоточенности на его лбу, но она так же быстро исчезла. А потом он оказался слишком увлечён касаниями холодных пальцев, медленно, нежно скользящих вдоль его груди, повторяя рельеф его мышц, словно норвежец был очарован ими (хотя Маркус был уверен, что из них двоих именно у Петтера был лучше выражен пресс). Это заставило шведа вздрогнуть. Он схватил Петтера за оба запястья — отчего его майка опустилась наполовину — заставляя его убрать руки. И Петтер, не понимая до конца, что конкретно он творил, поднял голову, чтобы взглянуть на него. Он было открыл рот, чтобы что-то сказать, но Маркус прервал его, заставляя Петтера удивиться серьёзности в его голосе. — Что мы творим? — прошептал Маркус, стреляя взглядом в сильные руки и зелёные глаза. — Я... я не знаю, — в итоге ответил он. И не соврал, ведь никто из них не знал. Никто не понимал странное влечение, что они оба чувствовали. Нужду, которая никогда не покидала их наверняка. — Я не гей, ты знаешь. — Знаю. Я тоже. — Не то чтобы я имею что-то против, я просто... нет. Я натурал. — Да, я знаю. Конечно. Они смотрели друг на друга, чувствуя нарастающую неловкость тишины. — Может, стоит вернуться?.. — наконец выдохнул Маркус, не отрываясь от глаз Петтера больше, чем на секунду. — Наверное, — ответил норвежец так же бездыханно, чувствуя себя потерянным в серой глубине. Ни один из них не пошевелился. Пока Петтер не сдался, кидая в воздух «к чёрту всё», прежде чем схватить Маркуса за лицо и снова приблизиться к нему. Тот не возражал. Напротив, он слился с ним в поцелуе, держась руками за замёрзшее дерево за его спиной. Вскоре руки норвежца вновь проникли под рубашку Маркуса, но на этот раз он позволил Петтеру прочувствовать это. Он прикусил его губу, несколько мгновений держа её зажатой между зубами до тех пор, пока другому это не надоело, и провёл языком по его зубам. Петтер откровенно вздохнул, стоило холодным пальцам Маркуса осмелиться пробраться под его футболку. Поначалу они колеблись, подрагивали, но со временем стали действовать уверенней. В конце концов, рука оказалась на груди Петтера, сжимая пальцами бока и рисуя большими пальцами круги на его рёбрах. Маркус зарылся в его светлые волосы. Он даже не понял, что шапка Петтера слетела с него. Мало-помалу поцелуй смягчился, из требовательного и рьяного становясь тягучим, словно они оба искали что-то, хоть и не определились, что же именно. Несколько минут спустя они стояли друг напротив друга: Маркус запустил пальцы в волосы Петтера, а другую руку опустил на нижнюю часть его грудной клетки. Петтер сжимал в кулаках майку Маркуса. Они оба тяжело дышали, соприкасаясь лбами, и их глаза были закрыты. — Чем бы это ни было и стоило ли вообще нам это делать, — сказал Маркус, разрушая тишину, — мне нравится заставлять тебя вот так стонать. Петтер усмехнулся, обжигая горячим дыханием лицо Маркуса. — Я всё равно буду уделывать тебя в каждой гонке, так что наслаждайся, — кинул он в ответ, ухмыляясь. — Оу, правда? — ответил швед, скользя глазами к припухшей и забинтованной ноге норвежца, которая едва ли была вообще способна поддерживать хоть какой-то вес. — Я тебя и без ног порешаю, так что не придумывай себе ничего, — проговорил Петтер. — Другого от тебя я и не ждал. — Заткнись. Маркус сделал глубокий вдох, глядя через плечо. — Нам правда пора вернуться. Нас, наверное, уже потеряли. — И что теперь? Я делаю, что хочу! На этот раз настала очередь Маркуса закатывать глаза. — Тебя наверняка уже разыскивают. Ты же не в порядке, а вдруг ты упал и не можешь встать? — «Помогите, я упал и не могу встать!» Просто залепи ебало, окей? Маркус закивал, обходя небольшое пространство, вокруг которого они крутились, чтобы собрать вещи. Один за другим он протягивал Петтеру пожитки: куртку, теперь уже очень снежную шапку, костыли — и тот не мог не пробурчать что-то о том, что он сам мог всё поднять. Уходя, Петтер не смог не подставить один костыль прямо под ноги Маркусу, заставляя его пошатнуться и чуть не упасть (хотя он вовремя удержал равновесие). Маркус окинул его хмурым взглядом, в котором ясно читалось обращённое к нему «придурок».