Змея подколодная

Серые стены пермского аэропорта окружили нас с Францем, будто желали задавить. Серые стены, серое небо, серые люди в серых костюмах… Что я могу сказать про наш аэропорт? Ничего. Аб-со-лют-но. Приземистое двухэтажное здание со светло-голубой облупленной краской и жалким подобием охраны у входа. Сами подумате — ну кому понадобится взрывать такой расчудесный памятник минималистской архитектуры? Скоро должна приехать и Галина. К сожалению, даже такую простую миссию, как доставить свою тушку в аэропорт и усадить ее где-нибудь, мне не поручили. Франц Лаво, мой переводчик — весьма интересный субъект сорока лет с хвостиком. Его голова более напоминает бильярдный шар, который весьма художественно переливается в лучах электрических ламп. Утомляет. — Я забьеру бхронь! — подпрыгнув на месте так, что жир с его живота резко перешел на грудь, он помчался к кассам, оставив меня наедине с двумя чемоданами. Прямо напротив входа, откуда не переставал ровным серым морем выливаться поток отлетающих. Вы когда-нибудь пробовали одновременно тащить два тяжеленных чемодана и синтезатор?! Нет?! Правильно. Ни одна уважающая себя девушка этого делать не будет. В особенности, если эта девушка хорошенькая. Май, июнь. Улыбки, платья, туфли, одежда, которая стала большой. 10 килограмм. «Ты стала бояться еды«… Что за чушь? Я всего лишь перестала жрать, как свинья. Я лучше разок-другой не поужинаю, чем буду набирать вес. За каких-то два месяца моя временная диета переросла в образ жизни, превратилась в своего рода культ, который я обязана соблюдать. Боюсь еды? Нет… Просто не позволяю себе лишнего. Я не завишу от еды, я свободна. Она больше не является для меня чем-то особенно вкусным, я ем, чтобы организм мог нормально функционировать. А для этого ужины вовсе необязательны. Обойдусь ряженкой. Я окинула себя взглядом. Темные джинсы, белая рубашка с закатанными рукавами, кеды. Несколько браслетиков, волосы распущены, все так же вьются. Челку я начала отращивать уже сравнительно давно, и сейчас она достигла подбородка. Я достала карманное зеркальце. Мне купили очки, которые, к слову, выгодно скрашивали квадратную форму лица с проявившимися скулами. Синяя сверху, оправа мягко переходила в лазурно-голубую внизу, что выгодно оттеняло мои глаза. Линзы очков отсвечивали фиолетовым — самая последняя модель. Из зеркальца на меня смотрело детское, совершенно невинное лицо. На виске выскочил прыщ. Кошмарище. Захлопнув зеркало, убираю его в сумочку и разворачиваюсь лицом к потоку людей. Одни плавно обтекали меня, почти не задевая, другие цеплялись за чемоданы и кидали ненавистные взгляды на их хозяйку. «Не волнуйтесь. Скоро ни меня, ни их здесь не будет» — мысленно отвечала я им. Естественно, без чужой помощи тут не обойтись. Вскоре у входа появился парень, одетый в джинсы и светлую полосатую рубашку. Через плечо он перевесил дорожную сумку, которая то и дело стукалась о его бедро, но это не мешало ему с любопытством оглядываться вокруг и сдувать с лица белокурую челку. Подойдет. Парень заметил меня. Я поймала его взгляд на себе и смущенно улыбнулась, незаметно толкнув ногой один из чемоданов. Он глухо стукнулся о каменный пол, вызвав тихую ругань прохожего, чью ногу он задел. — Простите! Я резко осела на корточки, поднимая чемодан и задела коленом другой. Впрочем, падать ему не пришлось. — Can I help you? * — белокурый парень придержал второй чемодан, озабоченно глядя на меня. — Да..пожалуйста…извините… — затараторила я на английском. Отлично. Вот и второй носильщик. Он оттащил чемоданы и синтезатор в сторону и только после этого легонько сжал мою руку в своей. — Мы с вами незнакомы, а уже боюсь вас сломать, — он сверкнул неестественно белыми зубами. — Теперь знакомы. Вика. — Вика… Виктория…Вики, — сказав последнее, он утвердительно кивнул. Видимо, ему понравилось. — Во Франции мы произносим это имя так. «Вики«… Да вы только вслушайтесь. Произнесите «Вики». Уже от одного слащавого звучания этого имени мне хотелось блевать. — А как зовут вас? — Мишель. Мишель Желларди. — Вы итальянец? — Француз. Мой отец один из самых знаменитых шеф-поваров Прованса. Какая ценная информация! Теперь мне известна причина всей моей бессонницы! Я просто не знала, кем работает отец этого зажравшегося пучка локонов, с которым я незнакома! Но я все же с уважением ахнула. Мишель подбоченился, явно довольствуясь сложившимся о себе впечатлением. Тем временем к нам, подпрыгивая и размахивая билетами, уже возвращался Франц. — Я достать! Умничка. Теперь ешь и не давись. Мишель обернулся на него, потом на меня и внезапно широко улыбнулся. — Пока-пока! — я не успела опомнится, когда этот субъект, несильно сжав мои плечи, расцеловал меня в обе щеки и поспешно ретировался, махнув рукой.

***

Тогда за окном падал снег. Это не была снежная буря с ее колючей метелью и поземкой, которая нещадно хлестает глаза и застилает дорогу. Хлопья снега — крупные, мягкие, они неспешно кружились в воздухе, расчерчивая вечернее небо множеством белых клякс, искрясь в свете подъездного фонаря, оседая на шапках и волосах немногочисленных прохожих. Я люблю такой снег. Он создает ощущение незыблемости, спокойствия. Одиночества, тягучего и сладкого, когда ты остаешься наедине со своими мыслями. И почему-то эти мысли всегда светлые, легкие, ясные и кружащиеся, как эти снежинки. На диван упало платье. И еще, и еще. Старые платья старшей сестры, которые мама торжественно вручила мне на примерку. Катя — моя сестра, старше меня на 13 лет, хотя роста мы одного и того же. Мы вообще на удивление похожи — начиная от лица, роста и заканчивая привычкой поджимать губы. Еще совсем недавно Катя уехала в Москву, оставив меня наедине с мамой, папой и домашним очагом, который без нее стал медленно затухать. Мама не умела ни готовить, ни прибираться. Все домашние заботы единым грузом свалились на мои плечи. Что же отец? Он уходил на работу в девять утра, чтобы вернуться в девять вечера. Меня, в принципе, устраивала такая жизнь. Мне нравилось чувствовать себя полезной. На диван упало платье. Мало в руках. И еще. Не застегивается на спине. И еще. Не налезло в бедрах. — Да ей скоро не то что L, ей XL скоро уже мало станет! Мама скользит по мне взглядом и швыряет в сторону очередной предмет одежды. Сжимаю кулаки так, что ногти врезаются в ладонь. Больно. — Жрать меньше надо! Я знаю, это грешно, но… Как же мне хотелось сейчас ударить ее по щеке, протрясти за плечи и закричать прямо ей в лицо, чтобы наверняка она услышала: «ЗАТКНИСЬ, ЗАТКНИСЬ, ЗАТКНИСЬ!!!» — Так что — у нас же в жизни самое главное поесть. И все плохие, только вот она у нас одна святая! И никого ей из этих жалких людишек не нужно. Да? — Я такого не говорила, — знала бы мама, чего мне стоит сохранять это спокойствие. Хотелось одновременно реветь, кричать, царапать руками ненавистное лицо. ЭТО ТЫ МЕНЯ ЭТОМУ НАУЧИЛА, ТЫ!!! Благодаря кому я такая? Расстраиваешься, что я тебе ничего не рассказываю? ОБОЙДЕШЬСЯ!!! Да я скорее камню сердце открою, чем тебе! Оглядываю себя в зеркало. Глаза от навернувшихся слез кажутся ярко-голубыми. Лицо покрылось красными пятнами. Спрятавшись за шторами, открываю окно. Нельзя. Нельзя плакать сейчас. Никогда не допущу такого! Руки, до этого обвисшие, как две плети, сжались в кулаки. Не должна. Не имею права! Наконец, примерка закончена. Чтобы не заистерить прямо здесь и сейчас, ложусь в постель и отворачиваюсь. Все. Теперь можно. НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ! НЕ СМЕЙТЕ КО МНЕ ПРИКАСАТЬСЯ! Слышите ли..? Почему именно я? Почему сейчас? Почему? Это ты научила меня этому! Это ты научила меня ненавидеть тебя, мама! Это ты! Какого черта мне не все равно? Какого черта не могу забыть? Какого черта такое тело досталось мне? Почему? Открываю рот и кричу. Надрывно, так, что не хватает кислорода. Но легче от этого не становится. Наверное, потому, что крик — беззвучный. «Я ведь могу тебе что-то посоветовать…» ВРЕШЬ! Это ты научила меня врать! Что ты можешь мне посоветовать? Общайся с девочками? Дружи с классом? ОБОЙДЕШЬСЯ! Я не хочу быть такой, как они, не хочу быть такой, какой ты хочешь, не хочу, не желаю! Затыкаю рот рукой. Снова крик. Слышите ли..?

***

— Девушка…девушка! Галина легонько потрепала меня за плечо. Сбоку, в проходе самолета, стояла женщина-стюардесса, протягивающая мне розу. — Это вам от того молодого человека, — она лучезарно улыбнулась и отошла. Я повернула голову и увидела в хвосте кабины спящего белокурого паренька. — Что ты об этом думаешь? — Галина задала вопрос безучастно, продолжая с деланным интересом рассматривать брошюрку по безопасности. — Очень мило с его стороны. Я не хотела сейчас говорить. Однако брошюрка тотчас же огрела меня по макушке. — Учу, учу, а никакого толку! Думаешь, в самолете есть места для покупки роз? «На случай любви с первого взгляда попросите купидона разбить стекло»? Как пить дать он был подготовлен… Она закатила глаза. — Ну да что ж с тобой делать… Будешь карамель, моя милая анорексичка? Я покачала головой и вернулась к изучению цветка. Я и не заметила, как стебель оказался переломлен.