Rainy Spell (Сезон дождей)

Лухан спрашивал себя, были ли он вообще хоть когда-нибудь счастлив. Его родители погибли восемь лет назад — в то время Лухан был учеником средней школы, — затем он окончил школу, а шесть лет назад вступил в организацию инсургентов. Спустя год он оказался на заработках в Корее и вот, полтора года назад, стал принимать непосредственное участие в боях. Тем летом ему стукнуло четырнадцать. Тогда только-только начались каникулы, и, получив похвальную грамоту в школе, расхорохорившийся, он вернулся домой, с нетерпением ожидая похвалы, но дом был пуст. Привычным движением Лухан включил небольшой телевизор, раздумывая над тем, куда же все домашние могли пойти. И тогда он узнал, что в центре города начались беспорядки: начался бунт против этнической сегрегации, уже четвертой в наступившем году. На экране появилась толпа людей, что-то громко кричащих, но вдруг раздались выстрелы, и картинка на экране резко переменилась — вместо выпуска новостей стали крутить какое-то шоу, и его жизнерадостная музыка и бодрый голос ведущего были словно из другого мира. Лухан переключил канал, но даже на новостном не было экстренного выпуска новостей, и он задумался, опустив руку, в которой был зажат пульт. Через неделю пришло извещение о смерти родителей. Там говорилось, что трупы так и не удалось найти. Так или иначе, смерть родителей была правдой, и он инстинктивно догадался, что якобы невозможность найти тела была лишь ложью. Некоторым из его друзей тоже пришли подобные официальные извещения, и тела их родителей тоже найти не удалось. Положив внутрь вещи покойных родителей, Лухан соорудил небольшую могилку, и кто-то из родственников обнял несовершеннолетнего Лухана, который выглядел совершенно безучастно, за плечи. До конца не смея поверить в реальность, он не мог даже плакать. Справив похороны, он вернулся в родительский дом, который встретил его пустотой — в нём всё было как прежде. Лухан привычно достал заготовленные матерью панчаны из холодильника и накрыл на стол. Но как только он зачерпнул ложкой рис, из глаз брызнули слезы. Он чувствовал, что если сейчас позовет маму, то его сердце просто не выдержит, и потому проглотил слова, рвущиеся наружу. Он плакал, не в силах ни жевать, ни выплюнуть панчаны, которых набрал полный рот. Теперь он действительно остался совсем один. Беспорядки набирали обороты. Когда они вспыхнули в восьмой раз, то превратились в гражданское противостояние. Лухан, однако, не принимал в нём участие — он ненавидел его до смерти. Его родители по натуре были очень спокойными и уж явно не из тех, кто активно принимал участие в подобного рода мероприятиях. Особенно это касалось замкнутой и молчаливой матери. Лухана глодало чувство вины за то, что он не смог защитить мать — он хотел выйти и плюнуть в лицо демонстрантам, которые, как ему казалось, втянули его родителей, живших без особых проблем, в это противостояние, из-за которого те погибли самой настоящей собачьей смертью. Лухан считал мятежников просто отбросами, он открыто насмехался, видя статьи о том, что беспорядки повторяются снова и снова. В нём росла решимость стереть с лица земли всех мятежников. Задавшись целью вступить в ряды полиции общественной безопасности, он стал участвовать в учениях. Приняв твёрдое решение, он с головой окунулся в учебу, и его результаты с каждым днём стремительно улучшались. Лэй был его хубэ в школе. Они встретились благодаря общим знакомым, и уже тогда решительный и хладнокровный Лухан пришёлся Лэю по душе. Лэя вырастил отец, который, зная историю Лухана, время от времени подкармливал и его. Лухан очень многому научился у него, словно заново приобрел отца, которого потерял. Но отец Лэя погиб через год после смерти родителей Лухана во вновь вспыхнувшем противостоянии. И тогда Лухан скрежетал зубами от гнева. Он решил во что бы то ни стало прижать мятежников. Однако Лэй в этом отличался от Лухана — он сразу же вступил в ряды инсургентов. В то время как пацифисты организовывали движения против этнической сегрегации, силовики возглавляли вооруженные наступления. Днём Лэй посещал школу, а ночью изучал приёмы штыкового боя. Глядя на то, как Лэй живёт, как буквально тает с каждым днём, Лухан не упускал возможности сказать, что всё это бесполезно. «Ты правда думаешь, что можно силой заставить сделать то, что не получается сделать мирно?», — спрашивал Лухан, но не получал ответа. В конце того семестра Лэй добровольно покинул школу, и сколько Лухан ни уговаривал — Лэй был непреклонен. Когда Лухан в очередной раз спросил, почему эта автономия так принципиальна, Лэй наконец, ответил: — Если мы не будем бороться сейчас, тогда это придется делать нашим детям и друзьям. Я сын своего отца и часть этой нации. Поэтому я не могу просто от неё отказаться. Лухан, если ты будешь продолжать так жить — я уговаривать не стану. Но свой путь позволь мне выбрать самому. Лухан вдруг увидел в решительном взгляде Лэя его отца. Он вдруг осознал, что до этого момента всегда относился к нему как к хубэ, младшему, а на самом деле Лэй оказался намного более зрелым, чем он сам, и ему стало стыдно. После этого несколько дней и ночей подряд он мучился, размышляя, но ответов по-прежнему не было, а время неумолимо утекало сквозь пальцы. Он спросил у Лэя о расположении организации летом, когда ему стукнуло шестнадцать — за полтора года до выпуска. Днём он ходил в школу, а вечером получал военную подготовку, ни на секунду не забывая о своём убийственном плане. Нет, он не забросил учёбу — напротив, он постоянно был одним из лучших. Лухан надеялся, что когда-нибудь, когда эта война закончится, он сможет продолжить обучение в университете. Даже несмотря на то что он не смог стать полицейским, он не забывал волю родителей, которые всегда делали упор на учёбу. Впервые он убил человека, когда ему было семнадцать. Он получил задание в штабе и отправился на реальную миссию на учебном автомобиле. На нём лежала ответственность за заключительный этап: мелкий чиновник, был уже оглушён и без сознания. Сцепив зубы, Лухан дрожащими руками бесшумно вонзил в его грудь нож. От ощущения того, как нож вошёл в тело, его охватила дрожь. Но он просто вытер окровавленные руки, а затем, вернувшись домой, несколько дней не мог заснуть от страха. Каждый раз после подобного Лэй приобнимал его и похлопывал по спине. Всё в порядке, Лухан. Всё пройдет. Слыша успокаивающий голос Лэя, Лухан без конца повторял про себя как мантру: «Они были ничем. Эти ублюдки убили моих родителей. Они были всего лишь теми, кто, прикрываясь благом народа, творили беспредел и убийства». Но даже так воспоминания о том, как он использовал нож, оставались всё такими же чёткими, и это угнетало его. И тогда он стал больше интересоваться огнестрельным оружием и окончательно понял, что у него есть к этому выдающиеся способности. Но, ни на секунду не забывая о своих родителях и отце Лэя, он твёрдо решил не убивать мирных жителей.

***

Он нашёл комнату в Чайна-тауне, в Инчхоне. Той весной ему исполнилось восемнадцать. Организации нужны были деньги, поэтому они собрали несколько подростков, не вызывавших особых подозрений, и отправили их в Корею. Так Лухан и Лэй стали одной командой. Базируясь в Чайна-тауне, они стали зарабатывать деньги, не гнушаясь практически ничем. Тайно они занимались незаконным оборотом наркотиков, изображая из себя беженцев из Северной Кореи, незаконным путем пересекших море на корабле; в открытую же, пользуясь своей привлекательной внешностью, они устроились работать в кабак, который принадлежал организации. На самом деле, кабак больше походил на хост-притон, но ведь они не особо заботились о способах. Корейский они выучили быстро, что было очевидно. Лухан нравился как женщинам, так и мужчинам, даже если он не старался быть милым и угождать всем подряд. Напротив, многих гостей привлекала его холодность. Сам Лухан мог только посмеиваться над этим, мол, ну разве не извращенцы, а? Однако недвусмысленные предложения от гостей никак не веселили его, особенно сильно его пугали подобные требования от гостей мужского пола, а за отказ его избивали до полусмерти. Ранее Лухан никогда не подозревал, что этот мир может быть настолько порочным и жестоким, но тогда понимание пришло к нему сполна. Лэй находился в похожей ситуации, но всё-таки ему повезло больше — с самого начала он понравился одному высокопоставленному гостю, сблизился с ним и получил полную защиту. Лухану это сделать не удалось. Так прошло четыре года, и, набравшись опыта за это время, он мог напоить и развести на деньги любого, и не последнюю роль в этом играли вовремя подсыпанные в алкоголь наркотики. Естественно, что после всего этого у него вряд ли могли появиться положительные чувства к Корее. Особенно он ненавидел корейских детей. Иногда по утрам он сталкивался с ними, когда они шли в школу. Их невинные и словно ничего не знающие лица вызывали в нём отвращение. Он стоял на остановке, ожидая автобус до общежития, сцепив зубы. Если бы не гордость и осознание того, что он работает за независимость нации, он бы не выдержал. Каждый день Лухан ждал, когда организация позовёт их обратно. Он знал, что их не могли просто вот так бросить назвол судьбы. Он принял полномасштабное участие в боях в свою двадцать первую осень. Работая снайпером в своем лагере, однажды Лухан получил извещение о прибытии нового главнокомандующего. Его переполнял интерес и желание выразить свою полную готовность помогать тому во всем. Крашеный блондин приятной наружности протянул ему руку и назвался Крисом. Оглядев его с ног до головы, Лухан не нашёл ни одного видимого изъяна, а особенно запомнился пронизывающий взгляд. Лухан пожал протянутую руку. Он приехал с невысоким парнишкой, который, скорее всего, был его секретарём. Того звали Чен. — Ты же китаец корейского происхождения, так что ты делаешь в нашей организации? — спросил его как-то Лухан, на что Чен неловко рассмеялся. — В любом случае, можешь не осторожничать, уверяю тебя, — послышался ответ. По возвращении в Китай Лухан иногда видел сон, будто он вернулся в Корею. Это был кошмар, в котором он снова продавал наркотики, за что его снова преследовала корейская полиция, продавал алкоголь, терпел побои, работал в качестве хоста и заново переживал самое отвратительное, худшее обращение с собой. Поэтому когда он пошёл за гуманитарной помощью в лес и встретил там парнишку, который оказался корейцем, в тот момент он не мог испытывать к тому дружелюбные чувства. Он без труда опрокинул Минсока, испуганные глаза которого вмиг наполнились слезами. В тот момент эти глаза сменили глаза отца, которые он успел позабыть. Словно его отец потерял сознание, упав прямо перед ним. В какой-то момент, увидев это, закричала мать: «Лухан, ты…», — услышав, её дрожащий голос, Лухан вздрогнул от испуга и попятился назад. «Нет, — он замотал головой. — Мама, это правда не я, это не я, мама. Мама. Я правда не…» «Мама…» Лухан, тяжело вздохнув, проснулся. Испуганное сердце колотилось как бешеное, и он некоторое время просто моргал, пытаясь прийти в себя. Вдалеке глухо завыла птица и послышался стрекот насекомых. Он почувствовал, как свежий вечерний воздух проникает через окно. Привыкнув к темноте, глаза стали различать, что происходило вокруг. Это был всего лишь сон — он вздохнул спокойно, но ощутил, как правая рука затекла. Это была не та рука, в которую его ранили. Почувствовав, что что-то не так, он посмотрел вперёд и увидел пухлощекого парня, который спал, подложив под голову руку. Поднявшись с постели, Лухан хихикнул и потянулся. Его кожа была чистой, словно её омывали водой, к тому же по лежащим вокруг старым полотенцам Лухан догадался, чем тут занимался Минсок. Лухан покосился на него. При свете луны его кожа сияла, ровное дыхание выдавало его глубокий сон. После подобного происшествия он наверняка не спал несколько дней. На пухлой щеке Минсока виднелась царапина. Лухан аккуратно ткнул его пальцем в щеку. Мягкая и нежная кожа на щеке поддалась давлению, и появилась ямочка. Он аккуратно притронулся к слабо подрагивающим губам Минсока. В голове стало всплывать то, что было до того, как он потерял сознание. Он помнил, как побежал в столовую, тем самым добавив забот Лэю. Помнил, как притянул к себе Минсока, чтобы успокоить. Помнил, как неожиданно для самого себя поцеловал Минсока, и его взгляд сменился с испуганного на смятенный. Зачем я это сделал? Ты… «…знаешь? ..» Пробормотал надломленным голосом Лухан. Он схватил Минсока за руку. Небольшая ладошка как раз умещалась в его ладони. Минсок крепко спал и даже не шелохнулся. Подул прохладный ветер. Глубокая ночь вступала в свои права. В одну из ночей Лэй, тряхнув Минсока за плечо, разбудил его, а затем спокойно сказал: «Я тебя сменю, иди спать». Лухан по-прежнему спал как убитый. Всё это время он спал, но к рукам вернулось тепло. Подняв уставшее тело, Минсок вернулся в свою комнату и очень обрадовался, обнаружив там Чена. Тот похвалил его за то, что тот хорошо справился с уходом за раненым, и добавил, что командир даже приходил в себя, чему Крис был очень рад. Минсок растерялся и переспросил: — Приходил в себя? Чен, смеясь, ответил: — Да, недавно пришёл в себя, съел здоровую порцию рисовой похлебки и снова заснул. Минсок спал с ним в одной комнате и ни черта не знал. Чен, не переставая хихикать, наблюдал за растерянно моргающим Минсоком:  — Крис сказал тебя не будить, вот я и не стал. После этих слов Чена в голове Минсока вдруг возник вопрос, который он мгновенно озвучил: — Почему к Лухану ты обращаешься «командир», а к Крису — «Крис»? Чен, наигранно закатив глаза, от души рассмеялся: — Ты правда хочешь знать? Пожалеешь. — О чем? — Мы встречаемся — конечно, я зову его по имени! — В смысле? Минсок не поверил своим ушам. — Кто с кем, прости, встречается? Чен еще громче рассмеялся. В какой-то момент Минсок вскочил: — Ты сказал «встречаемся»? Спросив это, Минсок замолчал на некоторое время. Он пытался уловить суть, глаза его бегали туда-сюда. Увидев его растерянный вид, Чен всё понял. Это была обыкновенная реакция людей, после того, как он делал каминг-аут. Рассмеявшись, Чен успокоил его: — Не беспокойся. К тебе я не буду приставать. Для меня слишком большое значение имеет лицо. — Нет, это самое, ну… А командир отряда тоже… ну… того…? — А? — Вашему командиру отряда нравятся му… мужчины? — Что? Теперь растерялся Чен. Как только он встал с места и переспросил, что конкретно имел в виду Минсок, тот вообще потерялся. — Не… нет… Я просто спросил. Глядя на лихорадочно оправдывающегося Минсока, Чен стал со скоростью света строить догадки: — Кто же это? Кто это может быть? Ты сказал, что у тебя не было отношений до этого, кто же это, чёрт возьми, может быть? Кто? Это кто-то внутри лагеря? Быстро шагая по комнате, в какой-то момент он остановился и хлопнул в ладоши: — Лэй? Неужели Лэй? — А? Теперь растерялся Минсок. Он сказал Лэй? Не обратив внимания на реакцию Минсока, Чен сделал такое лицо, будто познал суть жизни: — Что? Реально Лэй? Правда? А? О боже, ты сбрендил! Чен пулей выскочил на улицу. Даже не успев спросить, куда он направляется, оставшийся в одиночестве Минсок завис. Он всего лишь хотел спросить, правда ли, что Лухан предпочитает парней, но настроение было таким, словно он сдал себя с потрохами. В принципе, мысли Чена были очень логичными. Лэй и Лухан. Проводя вместе время от рассвета до заката, невозможно не полюбить друг друга. Они давно воюют бок о бок, к тому же были четыре года вместе в Корее. Но… Действительно ли Лэй? Как только эта мысль пришла ему в голову? Он тихо пробормотал: «И почему тогда он поступил так со мной…» Вышло солнце. Он не мог заснуть несколько часов и открыл глаза с наступлением рассвета. Как и прежде, он несколько раз просыпался от кошмара. Лучше было бы уже потерять сознание, думал Минсок. Нужно будет попросить у Чена пару уроков рукопашного боя, мелькнула мысль, он потёр сонные глаза и потянулся. Собравшаяся усталость в теле дала о себе знать хрустом. Минсок что-то пробурчал и приготовил цинковое ведро и полотенца. «Интересно, когда он вернулся?» — подумал Минсок, глядя на мирно спящего Чена. Он шёл, приминая траву в предрассветной росе. Осторожно войдя в комнату Лухана, он встретился с ним взглядом. Тот, свернувшись на кровати, прижимался к Лэю. После услышанного от Чена разговора Минсок, увидев такую картину, замер. Вдруг Лухан закричал: — Проваливай! Глядя на пятящегося Минсока, Лухан побледнел и ещё сильнее закричал: — Я сказал вали! Лэй посмотрел на Минсока. Минсок вышел за дверь и встал как вкопанный. Похоже, они действительно встречаются, из головы никак не вылетали слова Чена. Наверное, они занимались чем-то, а я их прервал. Вдруг его мысли прервал раздавшийся изнутри вопль сквозь зубы. Лухан едва не прикусил язык. Лэй всё так же невозмутимо продолжал обрабатывать его раны спиртом. Раны не разрастались, но и не заживали так быстро, поэтому их нужно было дезинфицировать — и в такие моменты боль была просто невыносимой. Лухан думал о морфии, но старался вытерпеть самостоятельно. Будучи чистым наркотиком, морфий на постоянной основе не только вызывал зависимость, но и привыкание, а значит — снижение эффекта. В этом бою Лухан уже дважды получал морфий. Это было превышением лимита. Теперь нужно было взять себя в руки. Глядя на сцепившего зубы Лухана, Лэй спокойным тоном спросил: — Ну и зачем ты выгнал его? — Нечего ему тут делать. Лухан насупился. Лэй хихикнул: — Ты всё так же не любишь показывать себя со слабой стороны. Услышав это, Лухан недобро посмотрел на него. Лэй, нисколько не испугавшись, добродушно смеялся. — И ты тоже проваливай! — Ты, конечно, был очень милым в последнее время, но характер у тебя по-прежнему гадский. Нельзя же со всеми быть таким. Он уже привык к взрывному характеру Лухана, и поэтому, не переставая хихикать, просто покинул комнату. Минсок продолжал растерянно стоять возле ведра. — Входи. — А можно? Его сомневающийся вид в этот момент действительно делал его похожим на манду, умиляя. Лэй рассмеялся. — Ага, можешь зайти и от души обматерить его. Не понимая, к чему Лэй это сказал, Минсок покачал головой.