Across The Road

Его будит телефон. Это встряхивает его, словно электрический заряд пробегает по его бедному телу, и он садится. Свет прожигает ему глаза, сгибаясь и преломляясь, заставляя его мозг работать и распознавать окружающую обстановку. И у Зейна мелькает мысль, что солнце — это хуй, большой хуй, который существует, чтобы разрушить его жизнь, которая по взгляду и ощущениям точно скоро закончится. У него скручивает желудок. Зейн подносит руку к затылку — голова кружится, он моргает, солнце слишком яркое и слишком внезапное. Он снова пытается открыть глаза и оглядеться вокруг, понимая, что он в незнакомой комнате, в незнакомой кровати, в чьей-то одежде. Его телефон перестает вибрировать на столе, но вместо этого снова начинает звонить, и лицо Донии мигает на экране. — Хей, — хрипит он, отвечая и прикрывая глаза. — Здравствуй, Зейн, — она громко смеётся. — Я тебя разбудила? — Который час? — он сглатывает, стараясь избавиться от ощущения, что у него во рту осколки разбитого стекла. — О, примерно девять. Не слишком рано. Но я просто хотела проверить тебя после вечеринки, услышать в порядке ли ты, — она снова смеётся. — Блять. — Буду у тебя примерно в полдень, — напевает она и сбрасывает звонок. — Блять, — шепчет он себе под нос, роняя телефон на колени; он снова измотан. Но ему надо разгадать загадку, где он находится и где его одежда. Он пытается подумать о том, что он помнит с прошлой ночи, но единственное, что всплывает с этой вечеринки, — это тот сок, что Луи продолжал ему давать, рука Гарри у него на плече, Гарри, целующий людей, Брюс у него на шее и коридор. Он собирался прикрыть глаза в коридоре. Возможно, он всё ещё в этом доме, в том отвратительном, где живёт вся бейсбольная команда. Комната, в которой он сейчас сидит, тесная, маленькая, потолок слишком низкий, окно прямо над кроватью приоткрыто, холодный осенний воздух проскальзывает внутрь и заставляет его покрываться мурашками. Он смотрит вниз, на свою грудь, и чувствует свитер, что на нём надет. Он мягкий. Чёрный. Слишком длинный для него и слегка свисает с одного плеча, но он пахнет чистотой. На стенах в разных местах приклеены ноты, в углу стоит гитара, синтезатор и стул в конце кровати. На полу разбросаны носки; стол и ноутбук в другом конце комнаты, и позади них на стене наклеено ещё больше листов с нотами. Зейну кажется, что его голова сейчас взорвётся, и он хочет снова уснуть прямо здесь. Свитер тёплый, одеяло тёплое, и он боится вставать и встречаться лицом к лицу с кем-нибудь за этими стенами. Если он переспал с кем-то, если он действительно потерял девственность именно так, или опозорил себя, или его стошнило на кого-то, он готов умереть. Он, честно, лучше уползёт и сдохнет где-нибудь в канаве. Именно тогда дверь, поскрипывая, открывается, и заходит Гарри, на цыпочках проходя спиной вперёд. Он поворачивается, чтобы закрыть дверь, толкнув её задницей, руки заняты двумя кружками, и он поднимает взгляд, видя, что Зейн смотрит на него. — Ты проснулся, — тихо говорит он, почти шепчет, и осторожно проходит к кровати. — Хей, — кивает Зейн, потирая глаза и отводя взгляд от обнажённой груди Гарри. На нём надето только нижнее бельё, и Зейн не может пялиться. Потому что его одолевают ужасающие мысли, что, возможно, он переспал с незнакомцем в кровати Гарри, или, возможно, Гарри переспал с кем-то в своей кровати, с кем-то очаровательным и сексуальным с вечеринки, пока Зейн валялся без сознания на полу, и это слишком много, чтобы думать, когда у тебя впервые в жизни похмелье. Гарри слегка толкает его руку, и Зейн забирает кофе. — Ты в порядке? — Гарри дует на свой кофе в руках, выжидающе смотря на Зейна. — Нет, — Зейн нервно улыбается. — Я просто… Я ничего не помню. Зейн смотрит на тот свитер, что на нём, и понимает, что он принадлежит Гарри. Он был на Гарри пару недель назад, когда он встречался с ним и с Луи, чтобы поужинать, на нём были ещё те тёмно-синие джинсы с порванным коленом и бини. Он выглядел хорошо в нём. Зейн чувствует, что у него краснеют щёки. — Ты не сделал ничего неприличного, — успокаивающе улыбается Гарри. — Поэтому не беспокойся. Я вижу это у тебя на лице. Я привёл тебя сюда, как только обнаружил, что ты отключился в коридоре наверху. Я видел, что этот парень, Брюс, спустился вниз и выглядел злым, и подумал, что там найду тебя. — О, эм, да… Спасибо. — А вы… — Гарри пожимает плечами, делая глоток кофе, чтобы обезопасить себя от этих слов. — Нет. Ничего не было. — Это то, почему он разозлился? — Гарри сердито хмурится. — Скорее всего, — Зейн опускает взгляд на свои руки. — Нахуй его, — высказывается Гарри, слегка меняя положение, чтобы больше не смотреть Зейну в лицо. — Я слышал, что он мудак, когда другие парни разговаривали. Но если он… если он сказал… если он поэтому разозлился на тебя. Просто… нахуй этого парня. Зейн делает глоток кофе и смотрит в окно. Они сидят в тишине некоторое время, Гарри слегка уступает. Он пересаживается, снова поворачиваясь к Зейну лицом. — Спасибо, — Зейн ставит кружку на тумбочку возле кровати Гарри. — Что привёл меня сюда. — Луи ушёл с Райаном, и я не мог просто так отвести тебя в общежитие, чтобы ты остался один, — Гарри смотрит на него. — Это небезопасно. Терять сознание от алкоголя. Тебя бы могло стошнить во сне, и ты бы захлебнулся. — Чудесное воображение. — Это правда. Такое случается, — Гарри отводит взгляд. Зейн понимает, что Гарри, наверно, думает, что он смеётся над ним, считает его неразумным или сумасшедшим. Поэтому Зейн робко тянется к нему и сжимает плечо. — Спасибо, Гарри. — Конечно. — Я должен идти, — Зейн начинает двигаться, выбираясь из восхитительно тёплого одеяла, холодный воздух резко обдаёт его ноги. Он даже морщится, чувствуя, как его тело слегка скручивает от перемены температур. Он тянет за свитер, опуская его немного ниже и разглядывает пол в поисках своих джинсов. Он почти готов спросить Гарри, где они, поворачивается к нему с вопросительным взглядом и видит, как тот разглядывает его. — Что? Но Гарри просто качает головой и пожимает плечами с нервной улыбкой на губах, взгляд проскальзывает по ногам Зейна до огромного свитера, что болтается на нём, свитера Гарри. Он смотрит на Зейна так, будто хочет, чтобы он остался, или он хочет пойти с ним. Но он ничего не говорит, вместо этого встаёт с кровати и подбирает джинсы Зейна и куртку со стула возле стола. Зейн старается не зацикливаться на том факте, что либо Гарри раздел его прошлой ночью, чтобы ему было удобнее, либо он сам разделся с Гарри в комнате и попросил у него футболку. Но от этих мыслей у него кружится голова, и головокружение вместе с похмельем не самое лучшее сочетание. Гарри отворачивается, когда Зейн снимает свитер, он садится на кровати так, чтобы смотреть в окно и на улицу позади, и не поворачивается обратно, пока Зейн не надевает куртку. Он делает последний глоток кофе, а потом ставит свою кружку рядом с кружкой Зейна, руки на коленях, и он кивает. — Так, — Гарри смотрит на него, всё ещё кивая. — Думаю, мы… увидимся позже, да? Зейн поворачивается к двери и уже берётся за ручку, пока не понимает. Он не нервничает в данный момент, даже зная по факту что должен бы. Его тревожность всегда находится рядом с бьющимся сердцем, особенно в такие моменты, а сейчас она исчезла. Её больше нет. Я не волнуюсь. Я классный. Я замечательный. Люди хотят меня узнать. Люди хотят, чтобы я был их другом. Я больше и лучше, чем когда-либо. Он на самом деле не чувствует волнения, и, даже когда он не чувствует себя особо классным, весь мир думает, что он такой, люди в колледже так ему говорят. Люди хотят его узнать. У него есть друзья. Он лучше и больше, чем когда-либо, и Гарри здесь почти каждый день, и он видит это. Гарри. Зейн поворачивается к нему. — Хей, слушай… Гарри моргает. Дважды. С надеждой во взгляде. — Моя сестра сегодня приезжает навестить меня, — Зейн пожимает плечами. — Я скоро собираюсь с ней встретиться. А потом, может быть, подготовиться к тесту по тригонометрии к четвергу. Хочешь пойти со мной? Гарри снова моргает, и потом он качает головой, чтобы прийти в себя. — Ага. Я имею в виду: да, конечно. Я могу пойти. Если ты хочешь. — Окей. — Я просто переоденусь тогда, или правильнее оденусь, да. — Окей. — Перестань говорить «окей», — Гарри прикусывает губу, копируя их хорошего друга Луи Томлинсона. И это заставляет Зейна рассмеяться.

***

Бахар была — не подобрать лучшего выражения — сюрпризом. Дония и Каян встречались с четырнадцати лет, Малики и Паврисы устраивали традиционные обеды каждый месяц, пока дети бегали по заднему двору, они все шутили об их внезапной свадьбе. Ясер даже усадил Каяна рядом с собой через день после выпускного, чтобы посмотреть, куда он ведёт, в полной мере внушить ему, как важно быть мужчиной, таким мужчиной, за которого однажды бы смогла выйти замуж его дочь. Это была ещё одна шутка, которую разделили их семьи — день, когда Ясер взял Каяна на обед для "мужского разговора". Вероятно, Каян, несмотря на то что знал Ясера уже много лет, был настолько напуганный и нервный, что разлил себе на колени воду. Это было раздолье для Зейна, и он дразнил Каяна всю неделю, они все дразнили, особенно как это было неразумно со стороны Ясера не доверять ему, не знать, что он хороший парень с добрым сердцем. Через два месяца после этого обеда Дония со слезами на глазах рассказала Зейну, что Бахар уже на подходе. Зейн принял это как знак, что всегда нужно доверять инстинктам своего отца, потому что возможно, ему следовало поговорить с Каяном раньше, чем он это сделал. Как только сюрприз был раскрыт, и все смирились с мыслью о появлении нового ребёнка, две семьи объединились на свадебную церемонию. Это был прекрасный день, Дония выглядела как ангел, и Зейн держал её за руку до самого начала, она очень нервничала. И потом, спустя несколько месяцев, как только Бахар появилась на свет, никто уже и не мог вспомнить, что что-то было неправильно. Бахар зажгла огонь в обоих семьях, сблизила их, сделала их ежемесячные ужины ещё более особенными, пока они все вместе наблюдали, как она растёт. Это та история, что Зейн рассказывает Гарри, пока они идут по направлению к парку. Гарри кивает во всех необходимых местах, смеётся, когда Зейн описывает выражение лица его отца, когда у Донии отошли воды во время Рамазана в том году, и он даже позволяет себе несколько слезинок, когда Зейн рассказывает ту часть, как вся комната ожидания, наполненная Маликами и Паврисами, разразилась гулом и криками, когда прибежал Каян и сказал, что у него родилась девочка. Зейн пока не рассказывает Гарри, что единственные друзья, что у него когда-либо были, — это Паврисы, его сёстры и кузины, что Бахар так же осветила и его жизнь, потому что там было не так уж много хорошего. Бахар всегда будет особенной, всегда поднимает ему настроение, потому что она подняла его дух в ту же секунду, как только появилась на свет. — Должно быть, ты очень сильно её любишь, — Гарри легонько толкает Зейна локтем. — У тебя засветилось лицо, когда ты произнёс её имя. Зейн просто улыбается и идёт немного быстрее к качелям и спортивной площадке. Они слышат её ещё до того, как видят, — её звонкий смех. Зейн заворачивает за дерево, чтобы увидеть Донию, стоящую возле скамьи, — одеяльце в одной руке и бутылочка в другой, а Бахар бегает вокруг неё. На ней надето платье — розовое и с оборками, бантик на волосах и в руках кукла, Зейн, как и всегда, тает от этого зрелища. — Вот моя девочка, — он пробегает последние несколько шагов, когда она поворачивается и видит его. — Как поживает моя малышка? Он подхватывает Бахар на руки и обнимает, даже нюхает её. Она пахнет как их дом, и внезапно он чувствует, как скучает по всем, скучает по глупому пению отца и готовке матери. Бахар визжит в его руках, поэтому он немного отстраняется, чтобы посмотреть на её лицо. — Ребёнок, — она протягивает ему куклу и надувает губы. — Ты права, моя хорошая, это ребёнок, — он кивает. — Как бы я мог назвать тебя ребёнком? Ты ведь уже такая большая, правда? Она снова взвизгивает, и он опускает её вниз играть. Она пинает песок и топчется вокруг, направляясь к спортивной площадке, Дония улыбается. — Эй, привет, — она затягивает его в объятия. — А это кто? Гарри достаёт руки из карманов слишком быстро и почти спотыкается, когда обходит Зейна, чтобы пожать ей руку. — Я Гарри, — он улыбается. — Гарри, — она кивает, смотря на Зейна с озорной улыбкой. — Я Дония, и эта маленькая леди — Бахар. — Она прекрасна, — Гарри кивает. Зейн знает его уже достаточно хорошо, чтобы понять, что он нервничает. Беспокоится. Совсем как и Зейн, если честно. — Конечно же, — Дония вздыхает. — Хотя мне лучше за ней присматривать, а то она упадёт. Дония начинает идти вперёд, Зейн почти следует за ней, когда Гарри вскидывает руку. — Я могу, — он пожимает плечами. — Я могу посмотреть за ней, если вы хотите поговорить. — Спасибо, — она улыбается, поворачиваясь к Зейну. Зейн наблюдает, как Гарри с трудом идёт через песок к Бахар, пока она понапрасну пытается забраться на первую пластиковую ступеньку на детской игровой площадке. Он опускается перед ней на колени, чтобы быть на одном уровне, и мягко начинает говорить. Он протягивает руку, чтобы она пожала, пока она сначала настороженно его разглядывает. Но потом он слегка наклоняет голову, продолжая говорить, прикасается к её платью, делая комплимент, пожимает руку её кукле. Это буквально занимает у него двадцать секунд, и внезапно Бахар уже тянет его волосы, трогает руку и хватает за ладонь, чтобы он поднялся с ней. Зейн стискивает зубы от этого вида. Его желудок делает кульбит, когда он видит, как Гарри поднимает Бахар и прикидывается, что роняет её. Смех Бахар звонкий, словно музыка, закручивается вокруг них и разлетается сквозь деревья. Он всегда хорошо чувствовал, когда кто-то смотрит на него, поэтому, когда он поворачивается и видит понимающий взгляд Донии, ему кажется, словно его поймали с поличным. Она ничего не говорит, пока они не садятся на скамейку, наблюдая, как Гарри держит Бахар одной рукой, а другой забирается по лестнице в игровой городок. — Он милый. — Вроде. — Он тебе нравится. — Он мой друг. — Я знаю, что у тебя никогда не было много друзей, поэтому, может быть, ты просто слишком глупый, чтобы это понять, — она отклоняется, закидывая руку на спинку вокруг его плеч, её густые волосы раздувает ветром ему в лицо. — Но он тебе не друг. Зейн наклоняется к ней, совсем немного. — Ты думаешь? — Я знаю. — Тогда что мне делать? Бахар кричит что-то им с вершины детского городка, что-то, что Зейн не может разобрать. Они с Гарри держатся за поручень возле горки, смотря на них. Гарри смеётся и щекочет ей живот, снова поднимая её. — Она хочет, чтобы вы посмотрели, — кричит Гарри, пожимает плечами и смотрит снова на Бахар, её глаза расширяются, когда она разглядывает его. Она кивает. Он понимает её. И дети всегда знают, если кто-то их понимает. Она хватает его за лицо своими маленькими ручонками и говорит что-то ещё, и Гарри понимающе кивает. Дония хватается за плечо Зейна, когда Гарри садится на горку и усаживает Бахар на колени. Когда он начинает отталкиваться, то шепчет ей что-то, и она поднимает руки вверх, словно на американских горках. Зейн никогда не видел Бахар такой счастливой, такой жизнерадостной, даже с ним, а он её любимчик. — Я думаю, — начинает Дония, продолжая оттуда, где они остановились. — Что это парень хороший. Зейн вздыхает, потому что она права. Она всегда права. — И с тех пор как он, по факту, не встречается с твоим соседом по комнате, тебе надо разобраться со своим дерьмом и рассказать ему, что ты чувствуешь. — Что, если он не чувствует того же? — Он чувствует. — Откуда ты знаешь? Дония сжимает его плечо сильнее, заставляя его повернуть голову и посмотреть на неё, подальше от Гарри и Бахар, вприпрыжку бегущих к качелям. — Зейн, — она закатывает глаза. — Ну как ты не видишь?

***

Зейн знает, что он умный. Он всегда был умным. Воспитанным, конечно же, а также сообразительным в том плане, что он мог видеть всех окружающих и понимать их, осознавать чувства других, сопереживать с теми, кому нужен кто-то на их стороне. Он проницательный. Выдающийся, мог бы сказать кто-нибудь, особенно если этот "кто-то" имел фамилию Малик, как всегда говорила его мама в компании семьи, друзей или коллег. Зейн настолько умный, что он мог бы стать доктором. Он всегда показывал безумно хорошие результаты в математике и естественных науках, его отец начал присматривать подготовительные курсы для SAT ещё даже до того, как он пошёл в старшую школу, записал его на летние курсы, чтобы подготовить для медицинского учебного заведения, в которое он когда-нибудь пойдёт. Две его тёти были замужем за докторами, и те казались хорошими людьми с головой на плечах. Но, к счастью для него, Ясер был расстроен только лишь пару дней, когда Зейн пришёл к нему с рекламным буклетом от Canon Rebel, тем самым Кэноном, что у него до сих пор есть, и попросил у него разрешения стать фотографом. Но в конце концов Зейн умный. Очень умный. Слишком умный. Когда он пялится в стену своей комнаты этой ночью после прогулки в парке и обеда, после того, как поцеловал на прощание Бахар и Донию, после того, как вернулся с Гарри и они готовились к занятиям несколько часов, ему интересно, как он мог до этого времени быть таким глупым. Гарри только что ушёл, держа свою куртку тонкими пальцами и быстро помахав рукой, и Зейн до сих пор чувствует запах его парфюма, пока размышляет обо всём. Он был слишком занят соблюдением своего плана, чтобы на самом деле оценить своё окружение и понять свои же собственные чувства. Он пялился на Гарри с самой первой чёртовой секунды, как только тот зашёл в его комнату, и понял это только сейчас. Он наблюдал за Гарри, впитывал в себя каждую деталь его личности, и, пока Дония конкретно не сказала "он тебе нравится", он этого не осознавал. Зейн почти готов ударить себя за то, что был таким идиотом. Его психотерапевт всегда говорил ему, что нужно понять корень его беспокойства, просеять мелкий песок. И он был слишком занят тем, что пытался стать новым Зейном Маликом, чтобы помнить, что нужно не забывать о старом. Если бы он наблюдал, если бы он копал глубже и прислушивался к себе, своим мыслям, действиям, он бы увидел это раньше. Гарри говорил ему в первый же день — не молчать. Быть уверенным в себе. И даже несмотря на то что к тому моменту у Зейна уже был план в голове, он не заработал, пока Гарри не утвердил его и на самом деле не заставил работать. Гарри заставил его хотеть быть смелым. Гарри укрыл его одеялом. Поставил ему будильник. Иногда позволял ему заниматься в тишине. Вернул ему обратно ключ, когда Зейн попросил. Он позаботился о Зейне после вечеринки. Он назвал Брюса мудаком. И в свою очередь Зейн хотел помочь Гарри с математикой. Он отдавал Гарри свой фрукт, когда тому надо было сосредоточиться. Он расстроился, когда подумал, что Луи сделал ему больно, стал нервничать, когда Гарри назвал его идиотом, и почувствовал тепло в свитере Гарри. Он взял Гарри с собой, чтобы познакомить с его сестрой и Бахар, чёрт подери. Это было здесь всё время, то, что он чувствовал к Гарри, и Зейн был уверен, что он слишком умён для того, чтобы быть настолько глупым. Он проводит рукой по волосам, пялясь на фотографии на стене, и задаётся вопросом: куда же теперь это всё приведёт.

***

Луи становится ещё более занятым, чем раньше, когда они приближаются к экзаменам в середине семестра. Он время от времени отправляет Зейну сообщения, чтобы дать знать, что живой, но они едва ли пересекаются. Он либо работает в библиотеке, либо занимается в одиночестве, приходит и уходит из комнаты, оставляя за собой беспорядок из тетрадей, бумаг и проводов от ноутбука. Это очень досадно, потому что после того, как Зейн осознал всю ситуацию с Гарри, ему было бы чертовски проще сделать что-нибудь, если бы у него была помощь Луи. Пока же он оставляет это всё при себе. В четверг после выходных на Хэллоуин, когда Зейн направляется на тригонометрию, Брюс тянет его за руку и отводит к туалетам. — Привет, — он улыбается, наклоняясь, чтобы поцеловать Зейна. — Не слышал от тебя ничего после субботы. — Ты мне тоже ничего не писал, — Зейн хмурится, позволяя Брюсу прижать его к стене. — Я был занят. Прости, детка, — Брюс целует его в шею. — Так хотел, чтобы мы провели больше времени вместе в субботу. Ты был просто пьян в стельку. — Ага. — Ты бы хотел сегодня после занятий пойти ко мне? Загладить свою вину передо мной? — Нет. Брюс замирает и отстраняется, чтобы посмотреть Зейну в глаза. — Что? — Я не хочу. — Почему? — Ты никогда у меня ничего не спрашивал. Ты это знаешь? — Что? — Мне кажется, я знаю о тебе всё, но ты ничего не знаешь обо мне. — Что ты, блять, несёшь? — Брюс злится, делая шаг назад и отступая от Зейна, смотря на него, словно он душевнобольной. — Мне нужно идти, — Зейн хватается за дверь. — Занятие начинается через минуту. Брюс хохочет позади него, Зейн слышит смех, сдающий с потрохами звук того, кого только что отшили. Это не должно вызывать у Зейна улыбку, но так получается, тот факт, что у него есть сила и смелость закончить что-то, прежде чем его одурачат, прежде чем сделают ему больно. Гарри говорил ему, что Брюс мудак, и это только всё подтверждает. Он проскальзывает на своё место минутой позже, на то, что рядом с Гарри, и Гарри передаёт ему кружку кофе. Теперь он понимает, что каждый раз, когда он давал Гарри что-то перекусить, чтобы тот мог сосредоточиться, Гарри приносил ему кружку кофе, чтобы он оставался бодрым. Это просто ещё одна деталь, которую нужно добавить в его список вещей, которые он никогда не замечал раньше. Он чувствует тепло в желудке, когда делает глоток, и Мёрфи начинает занятие. Брюс садится через ряд от них и немного в сторону, как можно дальше от Зейна. Но когда они подбираются всё ближе к среднесеместровым экзаменам и Зейн видит Луи всё реже и реже, это означает, что он видит Гарри всё чаще и чаще. А это проблема. Потому что теперь, когда он знает, что Гарри рядом с ним достаточно близко, чтобы прикоснуться, но в то же время так далеко, он чувствует, что начинает волноваться с новой силой. Он волнуется о занятиях и учёбе, работа становится сложнее теперь, ведь скоро итоговый тест. Гарри тоже это чувствует, потому что, когда сидит на кровати Луи и читает, он всегда проводит пальцем по лбу, разглаживая появляющиеся складки. Но Зейн знает это лучше, чем кто-либо другой, что это волнение ещё и связано с желанием кого-то, настоящим желанием кого-то, кому, возможно, он будет нравиться в ответ, если вообще такое возможно. Это очень отвлекает. Слава Богу, что Гарри не так хорош, как Зейн, и не замечает, когда кто-то на него смотрит, потому что Зейн ловит себя на этом практически постоянно. Это просто Гарри такой… Гарри. Он высокий и худой, с порванными джинсами и свитерами больше него на несколько размеров, в которые Зейн предусмотрительно закутывает себя, когда начинает идти снег. День за днём выпадает дюйм или два снега и медленно тает, дразня студентов в кампусе снежными днями, от которых ничего не остаётся. Иногда Гарри стучит к нему в дверь, и ещё до того, как он полностью её открывает, Гарри заваливается внутрь, отряхивая снег с волос и грея руки у батареи возле окна. Зейн обычно напоминает ему снимать ботинки у входа, чтобы не разносить тающий снег по полу, где он ходит в носках, и Гарри всегда подчиняется ему, потому что он всегда делает то, о чём просит его Зейн. Гарри может быть упрямым и грубым, может кинуться на любого, кто попытается пересечь дорогу ему или его друзьям. Но он также и милый, когда придерживает дверь для длинной очереди людей, кивая каждому, когда ему говорят спасибо, и кладёт руку Зейну на спину, когда тот проходит последним. Он перерабатывает отходы. Он смеётся над несмешными шутками, чтобы люди чувствовали себя хорошо. Он помогает Зейну чувствовать себя хорошо. Он даже показывает Зейну звукозаписывающую студию в их корпусе, ту, в которой он и его друг Найл иногда записываются, если уже невмоготу работать со словами. Это то, как описывает всё Гарри, когда обходит вокруг микшерного пульта, что его голова становится слишком тяжёлой от чувств и эмоций не только от себя, но и от других людей. Он пишет песни о любви и разбитом сердце, о том, как его отец смотрит на мать, о том, как Луи смотрит на своих сестёр, о том, как девушка отводила взгляд от парня, с которым только что рассталась, это было на прошлой неделе в кофейне, в которой сидел Гарри. Он видит это всё, и ему надо каким-то образом это запечатлеть. Найл обычно закатывает глаза и говорит, что Гарри становится слишком сентиментальным. Но Зейн кивает всё время. Потому что он понимает это. Он понимает Гарри. Гарри краснеет, когда понимает, с какой любовью в голосе он говорит о написании песен, и Зейн не может перестать смотреть на него. Это всё очень отвлекает.

***

Зейн обо всём молчит, конечно же, потому что он замечательно знает, что такое инстинкт самосохранения. Но после того как проходят экзамены в середине семестра и он чувствует, будто снова может дышать, Дония должно быть, чувствует смену приоритетов, потому что она пишет ему. «Так когда ты собираешься что-нибудь с этим делать?». И если бы он так сильно её не уважал, он бы, скорее всего, перестал её признавать. Зейн решает верить, что последний проект в семестре от доктора Грегори — это достаточно счастливое совпадение, протянутая ему рука судьбы. Он на самом деле простой. Ему нужно сфотографировать людей из его жизни, людей, которые имеют для него "ценность". Грегори объясняет им, что это не проект о семье, или любви или близости, а о чувстве настоящего, неподдельного уважения. — Вы можете уважать баристу, который делает вам кофе каждое утро, — он ходит перед ними из одного конца класса в другой, проектор освещает его лицо. — Вы можете ценить бездомного на углу, который улыбается вам, когда он не обязан. Вы можете уважать свою маму. Или себя. Зейн крепко цепляется пальцами за парту. — Я хочу видеть тех, кого вы цените, и почему. Я хочу, чтобы вы доказали мне, что вы можете видеть ценность во всех людях по любым причинам. Потому что, если вы не можете видеть людей, если вы не можете передать их истинные достоинства, вы никогда не сможете их запечатлеть. Зейн слышит, как Крис, парень, что сидит позади него, глумится над тяжеловесностью слов Грегори. Но Зейн не может сдержать улыбку, что расползается у него на лице, потому что он не может дождаться. Словно этот проект специально для него, только для него, не только для того, чтобы найти повод сфотографировать всех важных людей в его жизни, но и на самом деле получить признание. Он собирается скомплектовать самый лучший проект в классе. Он собирается сделать фотографии Бахар и его сестёр, родителей и Луи. И Гарри.