Across The Road

Ноябрь перетекает в декабрь слишком быстро. Температура опускается всё быстрее и с каждым разом ближе и ближе приближается к отметке ниже нуля. В большинство дней Зейн надевает по три слоя одежды, когда идёт на занятия, две пары носков в свои зимние ботинки, и он всё равно ошивается возле батареи в комнате, когда возвращается обратно. Единственная положительная сторона — это то, как Гарри закутывает себя, словно краб в раковину: шапка на голове, поверх неё капюшон куртки и шарф, которым он полностью заматывает лицо. Зейну приходится прикусывать губу, чтобы сдерживать смех каждый раз, когда он открывает дверь и видит закутанный шар, именуемый Гарри Стайлсом, от которого не видного ничего, кроме глаз. — Нахуй снег, — бормочет однажды Гарри, заваливаясь в комнату, отряхивая себя от снега и разматывая шарф с лица. Зейн забирает его перчатки и шапку и бросает их на батарею. — Как Бахар сегодня? — он кашляет, стоя возле стола Зейна и видя его открытый ноутбук, где он редактирует снимки. — Великолепно, — Зейн вздыхает, отодвигая Гарри с пути, чтобы он мог сесть обратно. — Она так отлично ведёт себя перед камерой. Я клянусь, она с рождения знала, что ей придётся мне позировать. Она увидела камеру и тут же рассмеялась, это потрясающе. Гарри сжимает ему плечо и отходит к кровати Луи. Зейн поворачивается на стуле и смотрит на него. — Так она одна из последних, да? — Гарри усаживается, убирая пушинки, оставшиеся на его рубашке от шерстяного свитера. — Ты уже снял большую часть своей семьи. И Луи на прошлой неделе. Зейн смотрит на него настойчивее. Гарри нужно научиться этому лучше — распознавать, когда Зейн смотрит на него, когда ему нужно, чтобы зелёные глаза Гарри встретились с его. Но Гарри продолжает убирать грёбаные пушинки с рубашки, а потом и со своих джинсов, его щеки розовые, губы красные и потрескавшиеся, влажные волосы лежат на плечах. Зейн смотрит, выжидая. — Я хочу сказать, я видел снимки Луи. Они выглядели очень здорово. И если Бахар сегодня хорошо справилась, у тебя должно быть достаточно, да? Чтобы закончить проект к пятнице? Зейн ждёт. Гарри наконец-то поднимает голову и смотрит на него. — Ты свободен завтра после экзамена по математике? Гарри прикусывает губу, улыбаясь. — Для? Зейн закатывает глаза. — Ну конечно же мне надо будет сфотографировать и тебя, Хаз. — Я догадался, — Гарри поднимается и подходит к батарее возле Зейна. — Я просто хотел, чтобы меня попросили, вот и всё. — Ты идиот. — Ох, новичок, ты так говоришь, словно этого не знаешь, — Гарри улыбается. Они прижимаются к батарее бок о бок — Гарри стоит, Зейн сидит — и греют руки в тишине. Зейн чувствует ступню Гарри рядом со своей ногой, и это словно его кожу внезапно охватывает огнём.

***

Зейн повторяет свой план в голове дважды, прежде чем поднять камеру и повесить на шею. Гарри включил музыку, когда они пришли в студию, это какой-то микс с его телефона, и Зейн понимает секунд через тридцать от начала песни, что это музыка Гарри. Это голос Найла — мягкий и настойчивый, но слова — это полностью Гарри. На Гарри надеты обычные чёрные джинсы, те самые: с дыркой на заднице, зелёная футболка. Для стороннего наблюдателя могло бы показаться, что сейчас весна — яркая и солнечная, снег тает и стекает в небольшие ручьи на территории кампуса. Но Зейн видит румянец на щеках Гарри, красноту на кончике носа — явные признаки зимы. Зейн принимается за работу: Гарри стоит в середине студийного пространства — белый пол, белый задний фон. Это так просто, Гарри выделяется на этом фоне. Он крутится на месте, изредка хлопая в ладоши, ожидая. Он не осознаёт, что Зейн уже готов, что он может начать в любое время, пока он переминается ноги на ногу своими голыми ступнями. Он начинает напевать что-то, проводя рукой по взъерошенным волосам. Он кажется гораздо более расслабленным после того, как закончились все экзамены и Зейн пригласил его, зная, что, как только он закончит проект, он будет таким же свободным и легкомысленным. Гарри излучает свет. Очень много света. Во время экзамена по математике Зейн не мог сконцентрироваться, потому что всё время бросал взгляды на него, чтобы убедиться, что тот всё знает. Зейн замечательный наставник, ему не надо было беспокоиться, потому что Гарри прикусывал язык и заполнял каждое проблемное место. Он выглядел потрясающе, когда концентрировался. Зейну приходится встряхнуться: ему надо сфокусироваться. — Окей, так… просто… пока смотри на меня, — он пожимает плечами, нервничает. Гарри прочищает горло и успокаивается, поворачиваясь к Зейну, к камере, и разминает шею. — Окей. Скажи мне, что делать. Как я должен встать? — Как пожелаешь. — Зейн, ты фотограф. Предполагается, что ты должен направлять меня. Зейн опускает взгляд на камеру, чтобы дать себе минутку. С его семьёй не было никакой необходимости в указаниях. Он всю жизнь делал их фотографии. Они знали, как встать, как посмотреть на него, чтобы он получил то, что ему необходимо. Он на самом деле ценил их, каждого из них, и ему нравилось думать, что он это запечатлел: у его отца стоический характер, его мама чересчур эмоциональная, Дония возвышалась, словно воплощение выдержки, покровительственность Валии, очарование Саафы, невинность Бахар — это всё было видно как на ладони сквозь объектив, то, почему он их любит, то, чему они его научили. У Луи не было много времени, когда Зейн фотографировал его в другой студии — напротив по коридору с тёмным задним фоном. Он стоял там, и Зейну едва ли приходилось что-то говорить, Луи направлял себя сам, говоря Зейну, где его "хорошие стороны", его смех застывал на складках возле глаз, заставляя их сиять. Это то, что он ценит в Луи, то, как он может удивлять Зейна, как он может говорить ему что делать и как, и при этом всё равно производить впечатление воспитанности. Но Гарри другой. Зейн ценит в нём так много деталей, что ему сложно определить, на какой из них остановиться, как сказать ему что делать. Поэтому он подстраивает объектив, делает вид, что возвращается к лампам и снова поправляет освещение. — Зейн. Он поднимает взгляд, и Гарри улыбается ему. — Скажи мне, что делать. Зейн кивает и успокаивает себя. — Окей. Так. Вся суть в достоинствах. Гарри кивает, открытый и податливый, он ждёт. — Я думаю, я ценю… Эм, я думаю, я больше всего ценю в тебе то, как ты заботишься о людях, — он снова смотрит на камеру, делая вдох. — Ты хочешь, чтобы все вокруг тебя чувствовали себя хорошо, даже те люди, которые не знают тебя лично. И это… это хорошее качество. Оно есть у тебя. Это я ценю. Они смотрят друг на друга, голос Найла понижается, мелодия слегка меняется. Гарри скромно улыбается, и Зейн думает, что, возможно, это его любимая улыбка. Его инстинкты берут верх, рефлексы срабатывают быстрее, и внезапно камера у него перед лицом интенсивно щёлкает. Гарри шевелится слишком часто, двигает рукой, тянется к шее, но он никогда не отводит взгляд. Он смотрит на Зейна сквозь линзу, пока Зейн движется то влево, то вправо, чтобы поймать лучший угол Гарри. Но Гарри следует за ним, его голова поворачивается каждый раз, когда Зейн движется. — Не смотри на меня сейчас, — Зейн щёлкает снова. — Мне нужно, чтобы ты увидел что-нибудь ещё. Мне нравится… эм, я ценю то, как ты смотришь на мир. То, как ты принимаешь его. Поэтому я хочу это увидеть. Сейчас. Пожалуйста. Гарри молча поворачивается, его тело меняет положение, и он смотрит в угол. — Подумай о чём-нибудь, что делает тебя счастливым, — шепчет Зейн, не желая слишком переносить фокус с лица Гарри. Зейн переходит вправо, чтобы увидеть профиль Гарри, поймать свет, что попадает на него со стороны. Гарри улыбается сильнее, всё его лицо меняется, становясь шире, ярче. Словно он впервые в жизни видит Диснейленд. Словно он смотрит вниз из окна самолёта на свой родной город, возвращаясь после долго путешествия. И потом оно снова смягчается, возвращается к нормальному выражению и небольшой улыбке. — Я ценю твоё терпение, — предлагает Гарри, засовывая руки в карманы. — Это не обо мне, Хаз, — Зейн усмехается, слегка наклоняясь, чтобы поймать лицо Гарри снизу. Он видит немного щетины, как раз достаточно, чтобы показать в камеру, и Зейну в своём роде это нравится. — Да, это так, — Гарри пожимает плечами, Зейн торопится поймать это: движение его плеч, всего Гарри. — Если ты хочешь увидеть моё лицо, если хочешь запечатлеть мои эмоции… Это помогает мне. — Что помогает? Гарри поворачивается к нему, но не смотрит в камеру. Он смотрит вниз, на свои ноги, и улыбается. — Говорить о тебе. Зейн знает, что он получил его — тот лучший снимок, что обеспечит ему пятёрку, у него отвисает челюсть, когда он смотрит на экран камеры. Это Гарри. С головы до пят Гарри, одна рука придерживает другую, голова наклонена к полу, и на лице самое прекрасное выражение, которое Зейн только видел: тёплое, сдержанное, виднеется одна ямочка, волосы нависают на глаза. Когда он поднимает взгляд от камеры Гарри стоит в той же позе, смотря на него. В его положении и словах нет никакой настойчивости, но внезапно Зейн чувствует, словно его вытолкнули за рамки. Всё его тело тянет и толкает к Гарри, и внезапно он хватает его за руку. Гарри целует его прежде, чем тот успевает сделать это первым. Сначала, когда губы Гарри соприкасаются с губами Зейна, это происходит очень мягко. Это словно щёлк: то как язык Гарри проскальзывает по его рту, спрашивая разрешения. Гарри поднимает руки, чтобы взяться за лицо Зейна, он старше и больше из них двоих, берёт на себя ответственность и проталкивает язык глубже. Зейн позволяет ему. Он наклоняет лицо и позволяет Гарри удерживать его, позволяет Гарри приоткрывать его рот. Он выдыхает во время поцелуя, выдох, что он держал внутри ещё с сентября, и Гарри принимает его. Этот поцелуй ударяет сразу по всем ощущениям Зейна. Конечно же, это потрясающе, наконец-то почувствовать присутствие губ Гарри на своих. Но он также чувствует его одеколон, слышит, какие звуки они издают вместе, скользкие, влажные прикосновения их языков становятся всё более интенсивными, чем дольше это продолжается. Зейн хочет, чтобы это длилось целую вечность. Гарри внезапно отстраняется, большими пальцами водя по скулам Зейна, взгляд бегает по его лицу. — Ждал этого момента с тех пор, как увидел тебя в полотенце, — Гарри ухмыляется, голос тихий и грубый. Зейн не доверяет своему голосу, поэтому ничего не отвечает. Хотя он улыбается.

***

Зейну не надо было ничего говорить после поцелуя о том, что будет дальше, потому что Гарри знал. Он знал, что Зейн сделал снимок, что он запечатлел то, что ему было нужно, и он знал, что теперь он будет обрабатывать его всю ночь. Он знал, что Зейн хочет пятёрку, хочет поразить своего профессора и себя. И больше того, он знал, что Зейну нужно переварить всё произошедшее. Поэтому, как только он завернул себя обратно в слои из одежды и пальто, надел шапку и капюшон, прикрывающий его кудри, как раз перед тем, как обернуть шарф вокруг лица, он взял Зейна за подбородок и притянул к себе, чтобы поцеловать в последний раз. Зейн обрабатывал фотографии в соседней компьютерной аудитории, всю ночь прикрывая рот рукой, чтобы сдержать улыбку. Скорее всего, он выглядел как влюблённый дурак, но он ничего не мог с этим поделать, разглядывая фотографию за фотографией великолепного лица Гарри и зная, что тот хочет его целовать. Предполагалось, что они представят свои проекты в пятницу вечером в обоих вариантах — распечатанные и в электронном виде с подписанным объяснением для каждого изображения, тем качеством, что они ценят в каждом человеке, и в конверте с этикеткой. Зейн думал, подходя к кабинету доктора Грегори в сонном дурмане, что он просто выложит конверт в его ящик для писем и уйдёт. Луи уже написал ему утром сообщение о сегодняшней вечеринке в доме его знакомых. И потому что Зейн теперь принимает приглашения, он не мог сказать нет. Ему только не хотелось ничего сильнее, чем поспать немного перед тем, как куда-то идти, вот и всё. И когда он видит Грегори за его рабочим столом, читающего что-то, он определённо удивлён. Зейн останавливается и гадает, должен ли он положить это в ящик или же передать ему лично в руки. Он прокручивает в голове оба варианта, когда Грегори поднимает взгляд. — Зейн, — он улыбается, откладывая свою книгу в сторону и жестом зазывая его внутрь. — Ты первый, кто решился показать мне свои финальные результаты. Поздравляю. — О, да. Спасибо, — Зейн пожимает плечами. Доктор Грегори принимает конверт и снова удивляет Зейна, тут же разрывая его и доставая содержимое, он пролистывает чёрно-белые изображения, которые Зейн только что сложил вместе в лучшем порядке. Приближенное фото его отца, фотография его мамы в полный рост, где она слегка заламывает руки. Его сестры в тех позах, в которых им было комфортно. Улыбка Бахар и её вытянутые руки, тянущиеся к нему. Луи, показывающий пальцем прямо в камеру и смеющийся над своей же шуткой. Гарри — его идеальный снимок, который, Зейн уверен, тот когда-нибудь повесит на стену или Зейн повесит к себе или где-нибудь в свою галерею, настолько он замечательный. — Это необыкновенно, — Грегори кивает, улыбаясь. — Отличная работа. Я знал, что ты сделаешь что-то подобное. — Правда? — Ну… когда я произношу речь о финальном проекте в конце каждого семестра о том, что нужно находить достоинства в каждом человеке, — это стопроцентная правда. И большинство студентов идут тем способом, что фотографируют незнакомцев или различных людей в своём окружении. Обычно, это получается мило. Зейн моргает. — Но есть особенные студенты, с намётанным глазом, которые знают, что нужно запечатлевать свою семью и друзей. В этом секрет. Поэтому — браво, мистер Малик. — Спасибо, сэр. Честно. За этот семестр. Я… Мне очень понравились ваши занятия. Надеюсь, я хорошо справлялся. Доктор Грегори поднимает на него взгляд, когда убирает фотографии обратно в конверт, чтобы позже поставить оценку, и улыбается. — Ты же знаешь, что это работа на пять, Зейн. Молодец. И он улыбается всю обратную дорогу до своего общежития.

***

Луи в комнате, когда Зейн заваливается внутрь, снег падает с его плеч и ботинок. Он сидит за столом в огромных наушниках и готовится к своему экзамену, какая-то бумажная работа, что он должен закончить до понедельника уже после того, как Зейн уедет на зимние каникулы. Он рассказывал Зейну, что конкретно на этом предмете его финальный результат зависит только от последнего теста, поэтому ему дали немного лишнего времени, чтобы подготовиться. Зейн видит, что у него стресс. Он чересчур напряжён, больше, чем обычно, поэтому он подходит к нему со спины и начинает разминать плечи. Луи стонет и опускает подбородок к груди. Зейн позволяет ему насладиться этим ещё несколько секунд, а затем тянется к наушникам и стягивает их с головы. — Зейн, мне ещё так много надо сделать, — он вздыхает. — Я знаю, клянусь, я знаю. Но мне надо с тобой поговорить. Всего одну минутку. Луи вздыхает снова и разворачивается, Зейн садится на свою кровать и стягивает футболку и джинсы. Комната тёплая и уютная, и, если бы Зейн мог сфокусироваться на чём-то кроме текущей ситуации, он бы свернулся под одеялом и уснул. — Окей, выкладывай, — Луи потирает виски, жмурясь и качая головой, чтобы сфокусироваться. — Что ты чувствуешь? Давай выясним. Зейн усмехается, Луи, должно быть, думает, что тот опять встревожен и ему надо выговориться. Если бы он не знал его хорошо, возможно, он бы предположил, что Дония нашла номер Луи и рассказала ему всё про старшую школу. Но Луи просто стал ему хорошим другом, кажется так. Зейн внезапно чувствует себя лучше. Словно он готов сделать сейчас что-то настолько нелепое, как, например, расплакаться. — Нет, — вместо этого улыбается он. — Я в порядке. Это… это хороший повод. Ну, для начала, я сдал свои фотографии на проект. Вышло замечательно. — Отлично. Окей. — Перестань говорить «окей». — Отъебись, — Луи улыбается, закидывая ногу на ногу. — Продолжай тогда. Давай к сути. И? — Я поцеловал Гарри. Он выпаливает это в одно мгновение, молчание затягивается и слова повисают в воздухе, пока Луи пялится на него, широко распахнув глаза. Теперь им троим придется жить вместе в их маленькой комнате: Зейну, Луи и тому факту, что Малик поцеловал Гарри. — Ты?.. — Да. — Что ты… что он сказал после этого? Зейн слегка хмурится, сбитый с толку. Он, конечно же, думал, что Луи будет удивлён, но хотя бы счастлив или по крайней мере доволен тем, что двое его друзей наконец-то счастливы вместе. Но это выглядит так, словно Луи уже всё знает, и это его слегка раздражает. — Он сказал, что хотел это сделать с тех пор, как увидел меня в полотенце, — Зейн слегка краснеет. — Справедливо. — Но потом он ушёл, потому что мне надо было обрабатывать, и с того времени мы не разговаривали. Поэтому, как бы… что мне делать? — Что ты хочешь сделать? — Что ты имеешь в виду? — Ты поцеловал его, потому что он красивый, или потому что ты был возбуждён, или ты просто хотел сказать спасибо, что он позировал тебе? Зейн раздражённо скрещивает руки. — Почему я должен целовать его по какой-либо из этих причин? Я поцеловал его потому… Потому что я хотел. Потому что… Он мне нравится. Луи окидывает его оценивающим взглядом так, как он делал в первую ночь, когда они наконец-то поговорили, когда они ещё не знали друг друга и только пытались найти точки соприкосновения. Он ищет взгляд Зейна, пробегает глазами по телу вверх и вниз, и Зейн позволяет ему, потому что как фотограф он знает, что нужно Луи. Он пытается найти в нём, в его движениях правду, поэтому Зейн открывает глаза шире и отказывается моргать. Внезапно Луи смягчается, плечи расслабляются, и он встаёт, чтобы подойти к Зейну. — Ну тогда, новичок, это замечательно, — он легонько бьёт Зейна по руке. — Правда? — Что насчёт сегодня, на вечернике. Ты подкатишь к нему? По-настоящему? — Окей, — Зейн улыбается радостно и уставши одновременно. — Перестань повторять «окей». Я это ненавижу, — Луи разворачивается обратно к столу, чтобы зависнуть там ещё на пару часов. Зейн смеётся и ложится в кровать, с головой накрываясь одеялом. — Окей. Зейн спит словно убитый до одиннадцати, пока Луи не расталкивает его, чтобы тот пошёл в душ.

***

Даже несмотря на то что он не чувствует в этом необходимости уже долгое время, Зейн всё равно пишет своим родителям и сёстрам, что собирается на вечеринку. Луи хочет, чтобы он пришёл, сказал, что некоторые из его друзей, с которыми Зейн познакомился на прошлой вечеринке, даже настаивали, чтобы он пришёл. Зейн прикусывает ноготь на большом пальце, когда садится на кровать и ждёт Луи, который заканчивает приготовления, пока он сам пишет одному за другим, что он счастлив. Он не может уже дождаться того, когда увидится со всеми в воскресенье, не может представить, что проведёт несколько недель дома и сможет расслабиться и съесть очень много домашней еды. Он отправляет фото своего наряда, но только для Донии, потому что она попросила: на нём джинсы, Мартинсы и новая куртка, которую он себе купил. Она отвечает ему сообщением с видео, где Бахар хлопает в ладоши под музыку, и это как раз то, что ему было нужно. Луи заставляет их выпить по рюмке водки, прежде чем выйти из комнаты, и грубый алкоголь слишком быстро усваивается в его пустом желудке, но Зейн теперь уже лучше справляется с алкоголем, как ему кажется. Его тело понимает, что это не причинит ему боли и только поможет ещё больше открыться. В лифте, когда они спускаются в фойе общежития, Зейн замечает, как две девушки, зашедшие на восьмом этаже, сначала оглядывают Луи, а потом и его. Они тут же достают свои телефоны, скорее всего, чтобы написать что-то друг другу, и Луи толкает его локтем, подмигивая. Они выглядят хорошо, Зейн чувствует себя замечательно, и даже когда он немного спотыкается, пока идёт по заледеневшей улице, у него улыбка на лице. Луи говорил, что Гарри встретит их там, и он уже, скорее всего, напивается, потому что его экзамены закончились днём раньше и ему хотелось это отметить. Зейн чувствует зуд под кожей, что он снова скоро увидит Гарри после фотосета, после своей пятёрки, благословения Луи и отоспавшись, что придало ему сил. Он хочет увидеть Гарри, лежащим на кровати, волосы бы обрамляли его лицо, и рот Зейна блуждал бы по его коже. Он хочет, чтобы его перевернули, чтобы Гарри был сверху, возможно, он бы воспользовался пальцами и сделал с Зейном то, что тот пробовал сам только несколько раз. Может быть, они могли бы сделать это сегодня, и завтра, и в каждый последующий день. Может быть, Гарри дал бы Зейну поносить один из его свитеров. Может быть, эта ночь станет лучшей ночью в его жизни. Луи, должно быть, видит его лицо, потому что, когда они останавливаются, перешагнув за порог, и начинают здороваться с разными людьми, он тянет Зейна в свои объятия, утыкаясь в шею, и шепчет самую лучшую фразу из всех, что Зейну доводилось слышать. Ты один из моих лучших друзей. Давай сегодня оторвёмся, да? Зейну кажется, что он шепчет это в ответ: что Луи тоже его лучший друг, но у него срывается голос, поэтому он целует Луи в щёку. Просто на всякий случай. Где-то по пути через толпу у Зейна оказываются в руках два стакана: один наполнен водкой, другой — апельсиновой газировкой, что на самом деле нелепо, но Луи пьёт по очереди из обоих стаканов и говорит ему делать то же самое. Он пьет снова и снова, пока к ним подходят всё больше и больше людей. Так много людей обнимают его и целуют в щёку, что Зейну кажется, он готов взорваться. У него был план для колледжа, и это, блять, работает, Гарри говорил ему быть смелым, он так и делает, и это просто идеально. Это идеально. — Это идеально, — кричит он Луи и смеётся. — Лапуля, так ты уже напился, — Луи смеётся в ответ. Луи начинает, пританцовывая, отходить, как раз когда Зейн кашляет, подавляя смешок, водка проскальзывает по пищеводу слишком быстро. Он может дышать, это несерьёзно, Зейн вытирает лицо и оглядывается по сторонам. Гарри должен быть тут, где-то рядом. Песня взрывается, и несколько девушек рядом с ним начинают танцевать, одна даже пытается об него тереться. Он усмехается и делает шаг в сторону коридора, что ведёт к кухне. Гарри здесь, стоит в углу кухни и прижимается к одной из тумб, смеётся, два парня по обе стороны от него вместе с ним разрываются от смеха. Он пьян, розовые щёки и красные губы, словно конфеты, которые бы Зейн хотел пососать. На нём надет чёрный свитер, тот самый, что он позволил Зейну надеть после прошлой вечеринки. Зейн никогда не спрашивал, разделся ли он сам или это сделал за него Гарри, конечно же, в таком случае Гарри был милым и обходительным. Он никогда не спрашивал, спал ли Гарри с ним в одной кровати или на диване внизу, а может быть, в соседней комнате. Есть так много вещей, о которых они ещё не говорили, даже когда проводили вместе часы, разговаривая ночами, и Зейну хотелось свернуться в объятьях Гарри и рассказать ему обо всём, что он думал с тех пор, как они встретились. Он хочет нюхать с груди его парфюм, слушать, как вздрагивает его голос, когда Зейн к нему прикасается, видеть ухмылку на лице, когда он называет Зейна его новичком. Зейну приходится прикусить губу, чтобы успокоиться, когда он проходит на ватных ногах в сторону Гарри. Но вдруг один из парней тянет Гарри вправо, хватается за плечи, что Гарри падает к нему на грудь и зарывается лицом в шею. Начинается ещё одна песня, и несколько людей начинают танцевать, другой парень слева — старше, взрослее, выше, больше и лучше чем Зейн когда-либо мог бы быть, проводит рукой Гарри по груди. Ещё больше людей танцуют вокруг них, несколько натыкаются на Зейна, стоящего как камень и наблюдающего. Гарри стоит между двумя парнями, смеётся, позволяя им касаться его. Ночь не кажется такой идеальной, как прежде. Зейн больше не может на это смотреть, поэтому он быстро разворачивается и направляется к входной двери, его ноги движутся слишком медленно. Он встречается взглядом с Луи, как раз когда проталкивается мимо нескольких людей, Луи в углу с Районом, его рука запущена к нему в джинсы. Он улыбается Зейну, но улыбка тут же быстро сходит с его лица, когда он начинает двигаться к нему, чтобы узнать, что произошло. Но Зейн не может произнести это вслух ни для Луи, ни для себя, что Гарри Стайлс на кухне позволяет другим лапать его и улыбается другим так, как Зейн хочет, чтобы он улыбался только ему. Это неидеально, потому что Гарри целовался с ним после того, как были сделаны фотографии, после того, как он чувствовал себя уверенным. Он сказал Зейну, что хотел поцеловать его ещё с тех пор, как увидел в полотенце месяцы назад, и, должно быть, это было единственным — желание поцеловать привлекательного парня в полотенце. И это огорошивает Зейна, даже в его пьяном ступоре, что, если бы Гарри хотел его поцеловать, он бы уже давно это сделал. Это случилось потому, что Зейн взял его за руку и наклонился. Гарри хочет целоваться с парнями на кухне так же сильно, как он хотел целоваться с ним, теперь до него доходит, это был мимолётный, беззаботный импульс. Это ничего не значит. Поэтому Зейн уходит до того, как Луи успевает его догнать.

***

Саафа включает DVD со вторым сезоном "Анатомии Страсти" и заваливается на диван, чтобы присоединиться к нему. Их родители разрешили ей смотреть эту нелепую мелодраму до тех пор, пока Зейн или Валия обещают закрывать ей глаза во время сцен с сексом. Валия пыталась ругаться, что кровь и убийства оказывают больший вред детской психике, чем секс на экране, но это было пропущено мимо ушей. — Мы могли бы увидеть автомобильную аварию за окном прямо сейчас, — их мама показывает на окно, а потом упирает руки в бока. — Там могла бы быть кровь, текущая вниз по тротуару. Хотим ли мы, чтобы Саафа это видела? Нет. Хочу ли я, чтобы, выглянув в окно, она увидела, как совокупляются люди? Нет. Поэтому очевидно, что это хуже! Зейну приходится зажать рот, чтобы сдержать смех, когда Валия проносится за ней на кухню, чтобы попробовать ещё раз переубедить. Саафа закатывает глаза и прижимается к Зейну, включая телевизор пультом. Она всё равно не особо заботится о сексуальных сценах и соглашается с Зейном, что если они заткнутся и просто будут смотреть, то определённо смогут просмотреть ещё несколько сезонов до того момента, когда ему придётся вернуться на учёбу. Зейн старается не думать про университет, не теперь, когда он дома. После того, как он ушёл с вечеринки и доковылял до общежития, он спихнул всю одежду, до которой смог дотянуться, в рюкзак, положил зубную щётку, камеру и направился прямиком в корпус искусств. Он завалился на диван в зоне отдыха недалеко от фотостудий и быстро написал родителям, чтобы те забрали его утром как можно раньше. Он не хотел видеть Луи и определённо не хотел думать о Гарри, топчущемся у его двери, поэтому спал там один, ворочаясь всю ночь и мучаясь от пересохшего после алкоголя горла. Это было два дня назад, и каждый раз, когда он думает о своём телефоне, что лежит в спальне наверху, он натягивает капюшон толстовки сильнее на голову и просит Саафу прибавить громкости у телевизора. Через двадцать минут от начала эпизода после того, как Валия сдается и снова к ним присоединяется, входная дверь с грохотом открывается. Кайан заваливается первым, отряхивая снег с ботинок на придверный коврик, следом за ним Дония с Бахар на руках, которая закутана словно маленькая зефирка, и её кудрявые волосы выбиваются из-под шапки. — Смотрите, кто это, моя малышка! — Саафа подскакивает первой, подходя, чтобы взять Бахар из рук Донии. — Фа-фа! — вскрикивает Бахар, хлопая в ладоши. Саафа уносит её прямиком на кухню, к их маме, и Валия в спешке идёт следом, проскальзывая носками по паркетному полу. Кайан бросает на него взгляд и слегка улыбается, но его взгляд так и говорит: прости, приятель, не сердись на меня, это не моя вина. Зейн вздыхает, глядя на него, предателя, потому что он знал, что такое случится. Дония скидывает свои сапоги в угол и кидает пальто на вешалку возле двери, а потом облегчённо вздыхает и заваливается рядом с ним на диван. У неё слишком строгое выражение лица, отнюдь не обычное для такого внезапного визита, который никак иначе затеян ради него. — Ну, — начинает она раздражённо. — Мы можем… не делать этого? — Я писала тебе с субботы. — Я отключил телефон. — Я это поняла, тупица. Я также писала и девочкам и знаю, что ты был здесь и прохлаждался. Зейн пожимает плечами, ища пульт для телевизора, надеясь, что это намекнёт ей оставить его в покое. — И я также писала Луи… Зейн вскидывает голову, смотря на неё из-под капюшона. Конечно же, блять, у неё есть номер Луи. Он это знал. Должно быть, она звонила в университет. Должно быть, они все туда звонили, чтобы проверять его с самого первого грёбаного дня. Мелани, девушка из-за стола в приемной, должно быть, действительно говорила про консультации с психологом именно для него. Но он не позволит ей вторгаться в это, не сегодня точно, поэтому складывает руки на груди и отворачивается обратно к телевизору. — Он сказал, что ты сбежал. Говорил, что ты был зол. Зейн не хочет смотреть на неё. — Он говорил, что Гарри пытался найти тебя после вечеринки. После того, что бы там ни случилось и что заставило тебя уйти. — И? — Что произошло? — Блять, — Зейн сдаётся. — Ладно. Хорошо, окей? Гарри и я поцеловались, это было отлично, и я был очень увлечён, я хотел его. Я думал ему об этом рассказать и потом пришёл на вечеринку, а Гарри был там с двумя парнями, и с меня достаточно. Ничего не будет. Теперь очередь Донии замолчать. И это тишина не от злости, а от разочарования, Зейн знает, потому что выучил уже каждое её выражение лица. Именно это, когда она обнимает его рукой за плечи, означает, что она пытается донести до него то, что он уже знает, как в тот раз, когда он признался, что ему нравятся парни, и она рассказала ему, что он каждый раз проводил по десять минут в день у окна, рассматривая её друга Джамиля, когда тот вылезал из соседского бассейна. — Ты видел, чтобы он целовался с кем-то ещё? Зейн фыркает. — Не в этом смысл. Он был… он флиртовал и позволял этим парням прикасаться к нему где угодно и улыбался им так же, как улыбался мне. Это не то же самое. Он мне нравится, и как бы я ему не нравился, это не одно и то же. — Зейн. — Теперь я могу смотреть телевизор? Пожалуйста? Как только она поднимается и отправляется на кухню, до него доходит знакомый запах домашней еды и громкий смех, которые словно бьют его по лицу, Зейн знает, что она снова попытается позже. Или на следующий день. Заставит его открыться сильнее, просеять песок, как ему следует делать всегда. Но сейчас она оставляет его, позволяя погрузиться в то, что он сможет включить и выключить всего лишь одним прикосновением к кнопке.

***

Худшая часть всех зимних каникул, кроме того, что Зейну снова кажется будто он в старшей школе: зависает в собственной комнате, общается только лишь с сёстрами, потому что больше никто ему не пишет, это то, что он не может перестать думать о том, как ощущался поцелуй и рот Гарри. Воображение — это забавная штука, оно может заставить человека поверить во что угодно. Возможно, в глубине души Зейну всегда было интересно попробовать Гарри на вкус, узнать, как его язык прикасается к губам и как чувствуется, соприкасаясь с его ртом, будет ли Гарри медленным или наоборот слишком быстрым. Он представлял это точно так же, как и то, каково это — быть пожарным, когда был ребёнком: это было бы здорово, скорее всего самой замечательной вещью на свете, но не для кого-то вроде него, никогда в жизни. Его воображение заставило его поверить, что это очень здорово — быть пожарным, и, так сказать, оно заставило его поверить, что целовать губы Гарри — это что-то возможное и реальное. Зейну всегда говорили, что у него бурное воображение, и сейчас он себя за это проклинает. Теперь, когда он это получил, он постоянно представляет рот Гарри, его губы, язык и его вкус. Каждую ночь, когда он поздно принимает душ, после того как все уже уснули, он трогает себя рукой, думая о том, какие звуки они издавали вместе, то, как пальцы Гарри касались его волос и проходились по щекам, когда они продолжали целоваться. Как камера Зейна болталась между ними, ударяясь в грудь, и как теперь он не может даже взглянуть на неё, не вспомнив этого. Он ничего не фотографировал уже несколько недель. Он будет смотреть телевизор, или открывать не Рождественские подарки ("просто Декабрьские подарки ради забавы" — как его мама их называет), или получать почту для отца, он всё равно начнёт думать о Гарри. Это приводит в бешенство. Повсюду Гарри, постоянно, даже когда он думает о Луи и пытается понять, ужасный ли он друг, что просто исчез. Потому что, если он думает о Луи, это означает, что он думает: беспокоился ли тот о нём, когда он разозлился на Гарри, и Зейн почти готов вырвать себе волосы. Каждый оргазм, что он получает в душе, каждый притоп его ботинка, когда он пинает снег, каждый раз, когда он думает о своей новой жизни и новом Зейне Малике, Гарри всегда где-то на заднем фоне. Однажды ночью ему даже снится, что он вернулся в комнату Гарри, в его кровать, снова надел тот же свитер. Они, должно быть, спали вместе, должно быть, наконец-то, блять, дотронулись друг до друга, потому что даже в сонном дурмане Зейн чувствует слабое удовлетворённое томление, чувствует отметины на спине от рук Гарри. Гарри сидит за столом с карандашом в руках, ещё два заткнуты у него за ухом, он, обнажённый, пишет текст, пока Зейн наблюдает. Возможно, это самый скучный и глупый сон, что у него когда-либо был, но он всё равно просыпается с учащённым пульсом, красными глазами и ноющей болью в груди. Начинает болеть сильнее прежнего, начинает обосновываться глубже в его мышцах, что Гарри был здесь, в его объятьях, и это всё развалилось на части. К счастью, Дония не возвращается больше к этой теме до тех пор, пока он не просит родителей отвезти его обратно в университет перед началом нового семестра. Она затягивает его в объятья и проводит рукой по волосам, только слегка, чтобы успокоить его. — Пожалуйста, не дай ему уйти, Зейн. Не будь глупым. Твои чувства важны, я знаю, — повторяет она старые слова его психотерапевта. — Но он не хотел целенаправленно сделать тебе больно, и тебе надо с ним поговорить. Зейн ничего не отвечает.