Across The Road

В эту ночь в кампусе тихо, пугающе спокойно и безлюдно, и это Зейну нравится. Зейн просил родителей привезти его на два дня раньше, пока толпа студентов в один день не ринется в свои комнаты, спрятав в сумки бутылки пива и прикрыв их новыми подарками, готовясь к новому весеннему семестру. Его мама, скорее всего, хотела, чтобы он задержался подольше, но только лишь провела большим пальцем ему по щеке и кивнула. Возможно, его родители понимали, что ему необходимо показать это — его мир в общежитии, поэтому вежливо просидели с ним приличные два часа. Зейн не углублялся в разговоры о том, почему он себя так странно вёл во время перерыва: был более замкнутым и угрюмым, не таким, как его сообщения и радостные телефонные звонки за последние несколько месяцев. Но отец мог сказать, видел это своими собственными глазами, что у Зейна теперь есть кусочек новой жизни в кампусе, в его общежитии, окруженного изображениями и книгами. Мама даже немного плакала, когда внезапно им нужно было уезжать, она крепко его обняла и сказала, как сильно им гордится. До Зейна это доходит только ночью, когда он смотрит на пустой кампус, покрытый свежим сверкающим снегом, что, может быть, они думали, он не захочет вернуться в университет. Может быть, он казался даже хуже во время перерыва, чем он считал: замкнувшийся в себе снова, как он привык делать, когда мир теряет его из виду. Дония, скорее всего, рассказала им немного предыстории, что его кое-что выбило из колеи перед каникулами, то, что и испортило его внешний вид. Он тянется к телефону, чтобы написать ей, извиниться и поблагодарить за то, что остаётся на его стороне. Ему необходимо признать поражение, пока не стало хуже. Я буду в порядке, обещаю. Я вернулся в свою комнату. Скоро я почувствую себя лучше. Она не отвечает ему мгновенно, о чём Зейн мог бы беспокоиться, но он знает, что, вероятно, Бахар захотела, чтобы ей прочитали ещё одну сказку или четыре, пока она засыпает в своей розовой комнатке, зацепившись пальцами за волосы Донии. Она делает это только тогда, когда слишком устала или уже успокоилась: её крохотные пальчики хватаются за любую вещь, что находится рядом с ней. Я знаю, дорогой. Горжусь тобой. Зейн засыпает этой ночью в своей небольшой кровати, желая, чтобы Луи был рядом. И ему снова снится Гарри.

***

Стены трясутся, и его словно будит какой-то грохот в здании, заставляя сесть на кровати. Выброс адреналина слишком сильный, кровь проносится по венам тревожно быстро, пока он внезапно думает, что первым делом надо схватить камеру, потом пальто, а ботинки третьими и бежать из здания, пока оно не обрушилось. Зейн запускает руки в волосы, когда очередной бум сотрясает стены, и он начинает учащенно моргать, вспоминая свой план побега. — Я знаю, что ты здесь. Бум.<i> Зейн снова моргает, ничего не понимая, его мозг наконец-то собирает всё вместе, словно старый скрипучий замок. Это не землетрясение, стены не трясутся. Это просто громкий стук, что доносится от двери, и пьяный голос по другую сторону. — Дония сказала Луи, который сказал мне, что ты уже вернулся, негодяй, — у него снова заплетается язык. — Открой эту ебаную дверь. Зейн поднимается с кровати, одетый только в пижамные штаны, и распахивает деревянную дверь. Гарри заваливается внутрь, он падает назад, потому что сидел на полу прижавшись к двери и закрыв глаза, и стучал в неё своим затылком. Он слегка охает, когда спина встречается с холодным линолеумом и зависает всего в миллиметре от того, чтобы удариться головой о пол, когда обеспокоенный Зейн наклоняется к нему. — Гарри? — произносит Зейн неуверенно, его тело не привыкло к такому резкому и грубому пробуждению, и голова ещё немного не соображает. — А кто, блять, ещё может быть? — бормочет Гарри, перекатываясь на живот и отталкивая Зейна прочь. — Позволь мне помочь, — Зейн пытается ухватить его за руку, помочь встать, когда Гарри снова отпихивает его. — Мне не нужна твоя помощь. Ты мне вообще не нужен, — выдыхает Гарри и ползёт к кровати Луи. — Я только что был на вечеринке у сестры с её старшими друзьями-выпускниками и их охуенными подружками, и было вино и эти философские беседы. Зейн удивлён, что он всё это слышит, пока Гарри медленно ползёт, передвигая по полу то руками, то ногами, волосы падают на лицо. — Они спрашивали меня, говорили: "Эй, Гарри, а где твой парень?", — а я отвечал: "Простите, но у меня нет парня", — и они говорили: "Но ты постоянно говоришь об этом парне по имени Зейн", — Гарри прикусывает губу, он говорит всё медленнее и медленнее, пока забирается на кровать Луи. — И я отвечал: "Зейн не хочет со мной разговаривать", — а они говорили: "Это ужасно", — а я отвечал: "Я знаю, мне надо идти, Дония говорила, что он здесь". Зейн трёт голову, наблюдая, как Гарри падает на кровать спиной и бесцеремонно скидывает ботинки. — Но ты мне не <i>нужен, Зейн, — Гарри закрывает глаза, успокаиваясь. — Совсем не нужен. Ты должен был быть на вечеринке несколько недель назад, я так ждал, так хотел увидеться с тобой после того поцелуя, а ты просто свалил и больше со мной не разговаривал. Так что, если честно, мне ничегошеньки от тебя не нужно. — Гарри. — Просто нужна кровать Луи, спасибо. Доброй ночи. — Гарри, — Зейн пытается снова, голос громче. Гарри только слегка поворачивает голову, приоткрывая один глаз, и пялится на Зейна, капризничает, словно Зейн мешает ему спать. Его красная бини спала с головы, когда он ввалился в дверь, и волосы сейчас беспорядочно лежат у лица, а губы красные от холода. Он даже не снял свои джинсы и пальто, что лучше всего показывает то, что сейчас он слишком пьян для серьёзного разговора. И этот разговор им будет необходим, Зейн это знает. Потому что он провёл недели, мечтая о Гарри, думая о каждой мелочи, все части, что так идеально встают вместе, словно чёртова математическая задача, и ему даже никогда не приходило в голову, что он может сказать об этом Гарри. Он никогда не думал, что сможет открыть рот и признать это всего лишь в нескольких предложениях, как это только что сделал Гарри. Ты постоянно говоришь об этом парне по имени Зейн. Должно быть, это доходит до Гарри в тот же момент, потому что он открывает второй глаз, и глаза кажутся слишком большими и внимательными для такого уставшего человека, находящегося на грани отключки. — Зейн, — отвечает он, приподнимая плечи и не зная, что делать. Зейн теперь понимает, что зимние каникулы повлияли на него сильнее, чем он считал. Потому что, возможно, ему это было необходимо, чтобы до конца соединить старого Зейна Малика и нового в одного человека. Он — это новая версия прошлого себя, когда берёт Гарри за руку и помогает встать. Они вместе падают на кровать Зейна, их руки на его подушке, близко, холодный нос Гарри прижимается к его щеке. Прошлый Зейн никогда не был настолько отважным. И сердце нового Зейна бьётся слишком быстро, бесконтрольно, он снова начинает беспокоиться, осознавая, что происходит. Гарри приподнимает трясущуюся руку, когда закидывает ногу на Зейна, и прикасается к его груди. — Ты меня не ненавидишь, да? — Никогда. — Ты мне доверяешь, да? Зейн поворачивает голову и нюхает его волосы, запах этого шампуня иногда задерживается в его комнате вперемешку с парфюмом. Гарри пытается что-то ему сказать, что он действительно говорил о Зейне всё время. Он хочет Зейна, хочет его целиком и полностью. Зейн знает, он доверяет ему, но Гарри пьян, а это то, о чём лучше говорить трезвыми. — Засыпай, Хаз, — шепчет Зейн, прижимая его ближе, чтобы успокоить. — Я скучал по тебе, — выдыхает Гарри, прикрывая глаза. — Я тоже скучал.

***

Зейн просыпается первым, даже не от звонка телефона или будильника, это проще простого — происходит само собой. Гарри в том же самом положении: всем телом прижимается к Зейну, словно тот плюшевая игрушка, без которой он не может уснуть. Он снимает руку Гарри со своей талии и выбирается из кровати, касаясь босыми ногами ледяного пола и морщась. Он оглядывается на Гарри и понимает, что тот, должно быть, сходит с ума от жары: он всё ещё в джинсах, свитере и пальто. Поэтому он как можно тише и нежнее расстёгивает ему замок и снимает джинсы, стягивает пальто сначала с одной руки, потом с другой, когда Гарри слегка перекатывается, свитер он снимает последним, и Гарри отворачивается к стене, лежа на кровати Зейна только в одних лишь трусах. Они в красно-зелёную полоску с огромным танцующим Санта Клаусом на заднице. Зейну приходится зажать рот рукой, чтобы сдержать смех от того, насколько нелепого человека ему хочется целовать, пока он не проснётся сегодня утром, и завтра, и в каждый последующий день. Но он этого не делает, потому что ещё слишком рано. Он даже ещё не понимает, что с ним происходит, настолько сейчас рано, поэтому он решает сходит в кофейню, что находится в соседнем здании, и взять им завтрак. Он запоздало вспоминает написать Донии и Луи, чтобы они оставили его одного, когда пробирается сквозь снег, что успел выпасть за ночь. Гарри здесь. Я над этим работаю. Они оба отвечают улыбающимся смайликом — придурки. Гарри просыпается, когда Зейн осторожно открывает дверь, держа в руках два стакана с кофе и пакет с кексами во рту. Гарри просто садится, потирая глаза, когда Зейн скидывает ботинки. — Хей, — бормочет Гарри и потягивается. — Привет, — кивает Зейн, передавая ему стакан. — Спасибо. — Не за что. Это не неловкая тишина, отнюдь не она, с тех пор как Гарри едва ли позволяет окружающему ему пространству быть неуютным. Но вокруг тихо, и так как Зейн может без проблем сидеть в тишине — это затягивается. Зейн кусает кекс, Гарри взглядом метает кинжалы. — Не знал, нравится ли тебе подогретая выпечка или нет, — Зейн пожимает плечами. — Но я подумал, что на улице всё равно холодно, так что вот. Гарри кусает свой кекс. — Нормально, — бормочет он, смотря на свои руки. — Но скоро мне надо будет идти. Зейн прекращает жевать. — Почему? — Что значит: "почему"? Я полагаю, ты не хочешь, чтобы я был здесь. — С чего ты так решил? — Потому что ты ничего не говоришь. — Я всегда ничего не говорю, — Зейн хмурится, зная, что на самом деле в его словах нет смысла. Гарри улыбается, потому что это правда, Зейн очень неуклюже управляется со словами. — Я просто… — Гарри вздыхает. — Я знаю, что не должен был приходить вчера, врываться, злиться, что ты со мной не говорил. В смысле, я всё ещё зол и не понимаю, почему ты поцеловал меня, а затем ушёл, не сказав ни слова, но… Я не должен был приходить и срываться на тебя. — Ты не срывался. — Да, я сорвался. — Ну, да, отчасти. Но… Я рад. Я рад, что ты сейчас здесь, — у Зейна краснеют щёки. Мимика Гарри тут же меняется, становится более настороженной. Он моргает несколько раз, а потом тянется к их стаканам с кофе и кексам и практически швыряет их Зейну на стол, чтобы очистить пространство. Внезапно, он тянет Зейна за руку, и они придвигаются ближе, смотря друг на друга, словно что-то должно произойти. Гарри улыбается, крепче хватаясь пальцами за его руку. — Так мы можем поговорить? Наконец-то? — О чём? — Ты сказал, что рад, что я здесь. Ты открылся, я вижу. Дония говорила, что так будет, — он прикусывает губу. — Чёрт побери тебя, Дония, — Зейн закатывает глаза. Он слегка отталкивает Гарри, забираясь под одеяло так, что теперь они соприкасаются бёдрами. Зейн почти может почувствовать зудящую энергию у Гарри под кожей, электрический заряд, внезапно пробегающий сквозь его тело. — Не сердись, — Гарри хватает его за ногу. — На неё и на меня. И даже на Луи, что тот дал мне номер Донии. Зейн фыркает. Это не новость, что люди в его жизни вечно говорят о нём, беспокоятся и переживают, суетясь над его мыслями и действиями, словно он на грани того, чтобы броситься под поезд. У его отца в телефоне номер психотерапевта Зейна шёл самым первым пунктом, его мама писала Донии почти ежечасно, чтобы убедиться, что она присматривает за ним. Даже Саафа и Валия прилипали к нему после школы, хватаясь за рукава его рубашки, и милыми, и успокаивающими голосами спрашивали, как прошёл его день. — Я не сержусь. — Она говорила, что я должен всё тебе рассказать, как только ты откроешься. — "Всё" — это что? — Правду, всё, что я когда-либо думал о тебе и чем интересовался, те вещи, что я держал при себе, потому что считал, что так будет правильно. Она говорила… она говорила, что ты видел меня на вечеринке, и что тебе необходимо это понять, что тебе иногда нужно выложить некоторые вещи, словно страницы книги, которые ты бы мог пролистать. Зейн скрещивает руки, ненавидя то, как хорошо Дония знает его, даже лучше, чем он сам. — Мне кажется, я хотел тебя с той секунды, как ты сказал мне держать руки при себе, — выпаливает Гарри. Зейн непонимающе смотрит на него. — Когда я хотел прикоснуться к твоим фотографиям. Мне нравится трогать предметы, я полагаю. Ты сказал мне не трогать их, и я солгал, сказав, что и не собирался, и я думаю, это случилось именно тогда. Я прислушался к тебе, остановился и отошёл. Даже тогда ты заставил меня следовать указаниями, и я думаю, мне это было нужно. Зейн внимательно смотрит на него. — Ты не позволил мне оставить ключ. Ты заставил меня заниматься тригонометрией, ты приносил мне фрукты. Ты был так расстроен, когда подумал, что Луи мне изменяет, ты даже не мог это удержать в себе хотя бы на тридцать секунд. Ты нашёл меня, уложил в кровать и рассказал правду. Брюс хотел тебя, да он, блять, жаждал тебя, но только через несколько дней после того, как ты проснулся в моей кровати, после того, как ты мне позволил познакомиться с Бахар, ты заставил его отвалить от тебя. Разве ты не видишь? — Вижу что? — Это лежало на поверхности, Зейн. Ты хотел быть со мной. Я хотел быть с тобой. Всё было здесь. — Но почему… — Зейн качает головой, ничего не понимая. После того, как они поцеловались в студии, Гарри сказал, что хотел его поцеловать ещё с того момента, как увидел в полотенце. Если Гарри хотел его и тогда, хотел его целиком и полностью, почему он ничего не предпринял? Почему он флиртовал с теми парнями на вечеринке? Почему он вообще хотел Зейна? Гарри хватает его за лицо, заставляя Зейна повернуться всем телом, приблизиться к нему. — Ты должен был начать новую жизнь. Тебе было нужно найти свой путь, как учиться, ходить на занятия, позволить парню в классе бесстыдно с тобой флиртовать. Тебе было нужно напиться на вечеринке и проснуться в незнакомой комнате. Тебе было нужно… нужно всё это увидеть. Я хотел, чтобы ты прошёл через это, побыл новичком и всё равно хотел меня. Я хотел, чтобы ты хотел меня, Зейн. Зейн прикусывает губу. — Я всегда хотел, — он пытается улыбнуться и заливается краской. Гарри целует его, мягко, их губы тёплые и влажные и снова издают эти звуки. — Хорошо, — Гарри отстраняется, чтобы сказать это, и улыбается. — Просто… У меня никогда не было друзей, ты знаешь? У меня никогда не было людей или знакомых, да хоть кого-нибудь, кому бы было не похуй. И даже когда ты вёл себя так, будто тебе не всё равно, я этого не знал. Я просто не… понимал. — Я знаю. Зейн отстраняется ещё и внимательно на него смотрит. — Если бы у тебя были друзья, настоящие друзья, замечательные, я бы знал, Зейн. Лу и я, мы оба. Потому что каждый, кто узнает тебя настоящего, он захочет звонить тебе каждый день, спрашивать твоего совета, узнавать, как у тебя дела. Я просто… Я знал. Тебе в начале надо было это всё увидеть, стать лучшим самостоятельно, встретить вызов с достоинством. Зейн целует Гарри. Сильнее. — Ты мой новичок, — заканчивает Гарри, хватая Зейна за волосы и двигаясь губами по его челюсти. — Да, — шепчет Зейн и прикрывает глаза. Гарри кусает его за ухо, горячее и настойчивое дыхание опаляет кожу. Они ещё не сказали всего, не получили все ответы. Но Зейн чувствует себя так, словно он в огне, будто он горящая звезда и Гарри в его объятьях. Наконец-то. Не отрываясь от него, Гарри подталкивает Зейна лечь на спину, он проходится ртом возле его уха, по челюсти, подбородку и снова возвращается к губам. Они пробуют друг друга, кофе и кексы придают поцелую сладость, пока внезапно это не становится тем вкусом, что они создают вместе. Гарри немного отстраняется, чтобы осторожно запустить руки под свитер Зейна, что тот надел, когда уходил раньше. Он стягивает его и отбрасывает на пол, рассматривая Зейна, взгляд блуждает от его живота до груди, по плечам и в конце концов возвращается на лицо. Он улыбается и трясёт головой, словно это то, во что он не может поверить, взгляд снова пускается по тому же маршруту и потом ещё раз. У Зейна учащается пульс, но он позволяет Гарри смотреть. — Такой же прекрасный, каким я тебя помню, — шепчет он, пальцами проскальзывая по линиям пресса, наслаждаясь, и кончиками пальцев наконец-то сжимая сосок. Зейн вздрагивает и покрывается мурашками от нового ощущения. Он смотрит на Гарри, стоящего на коленях над ним в этих глупых рождественских боксерах, и ему требуется всё своё мужество, чтобы не прикрыться руками и не отвести взгляд от смущения. — Я нашёл тебя на вечеринке, — Гарри проводит рукой вверх по шее Зейна, затем вниз по рёбрам и доходит до джинсов. — Ты был в коридоре, сидел, оперевшись на стену. У Зейна перехватывает дыхание, когда Гарри стягивает с него джинсы и отправляет их на пол в кучу к свитеру. Гарри кладёт ладони к нему на бёдра, ещё не прикасаясь к нему через боксеры, но даже несмотря на это, у него встаёт за считанные секунды и он готов, ждёт и нервничает. — Я беспокоился, понимаешь? Я думал, что у тебя может быть отравление алкоголем или что-то ещё. Ну или… может быть, Брюс сделал тебе больно, — Гарри наконец-то наклоняется, укладываясь между разведённых ног Зейна. Он снова целует Зейну шею, медленно, слегка прикусывая, язык обжигает кожу, словно его облизывает огонь. — Но, когда я поднял тебя на руки, ты забормотал, ты всё ещё был в сознании. Ты произнёс моё имя, и это был самый прекрасный звук, что я когда-либо слышал, то, как ты это сказал. Ты произнёс: "Мы можем пойти домой?" — и я чуть не поцеловал тебя, клянусь. Мозг Зейна наконец-то отправляет сигнал его рукам — прикоснуться к Гарри, исследовать его тело так же, как Гарри исследует его. Сначала он хватает Гарри за бёдра, чувствуя пальцами ту кожу, о которой думал с самого первого дня, как только Гарри наклонился и продемонстрировал ему дырку в своих джинсах. Гарри такой солидный, крепкий, его спина рельефная, но мягкая, и Зейн проходится ногтями от его плеч вниз до линии боксеров, и Гарри резко выдыхает. И он качает головой, волосы попадают Зейну в рот, и кусает его ключицу, чтобы сосредоточиться. — Но я не мог поцеловать тебя так, не пьяным, не тогда, когда я ревновал. Я хотел, чтобы ты тоже этого хотел. Мне было нужно, чтобы ты потянулся ко мне, понимаешь? И я принёс тебя к себе в дом, в свою комнату, и ты просто… ты просто снял с себя всю одежду. Я даже не мог пошевелиться, я клянусь, я пытался не смотреть. Но я… — Гарри шипит, когда пальцы Зейна проскальзывают ему в трусы, чтобы взяться за задницу. Зейн чувствует мягкую плоть в своих руках и трётся об него, его член пульсирует, Гарри здесь, рядом с ним. Ему приходится прищуриться, закрыть глаза, чтобы не кончить прямо здесь и сейчас. — Я просто… — Гарри пытается снова, потираясь о Зейна. — Я не мог отвести взгляд. Я наблюдал за тобой, и ты дрожал, ты почти упал на кровать. Но прежде чем это случилось, ты схватил мой свитер со стула и надел его. Ты просто… ты всунулся в него и забрался в кровать, вот и всё. — Ты спал со мной? — шепчет Зейн, слишком любопытный, чтобы не спросить, его руки путешествуют от задницы Гарри вперёд всё ещё под боксерами. Гарри громко стонет, когда руки Зейна исследуют горячую кожу и жесткие волосы у основания члена. — Я спал на диване. — Почему? — Я не доверял себе, что не буду обниматься с тобой, — Гарри отодвигается, смотря ему в глаза. — Я бы хотел тебя утром, я знаю. Я бы поцеловал тебя. Я бы попытался. — Я бы тебе позволил, — шепчет Зейн и снова глубоко его целует, язык настойчивый и грубый. Теперь Гарри срывается, хватаясь руками Зейну за волосы, и начинает тереться о него в устойчивом ритме. Их прикрытые тканью члены касаются друг друга почти болезненно, и поскольку Зейн знает его, как никто другой, Гарри мог бы сейчас заплакать — так это приятно. Поэтому он делает то, что, по его мнению, поможет им обоим, и наконец-то прикасается к Гарри. Он снова просовывает руку к нему в боксеры и достаёт член — твёрдый и толстый, мокрый у головки, Гарри всем телом чуть ли не наваливается на него. — Так хорошо? — интересуется Зейн, надеясь, что он всё делает правильно, и поворачивает руку. Гарри может только кивнуть, волосы спадают на глаза, пальцы на ногах поджимаются. Зейн отпускает его только на секунду, чтобы вытащить свой член, облегчение наступает немедленно, когда он освобождается от боксеров, оборачивая рукой их обоих. Гарри стонет, так чертовски глубоко и низко, что Зейн уверен: этот стон пробирает его до костей. Гарри приходится наклониться снова и опереться на предплечья, когда Зейн дрочит им обоим, их члены трутся друг о друга слишком грубо. Гарри отчаянно кивает, упираясь Зейну в шею — единственный предупреждающий жест, на который он способен, чтобы тот двигал рукой быстрее. Гарри прикусывает ему шею, только слегка, и внезапно Зейн кончает первым, густые струи спермы вырываются из его члена и покрывают живот, у него перехватывает дыхание, и он тяжело дышит, зарываясь к Гарри в волосы. — Блять, — надрывно бормочет он, последние капли попадают ему на руки и на член Гарри. Это то, что делает голос Зейна, а может быть, и осознание того, что Гарри помог ему прийти к разрядке, потому что Гарри тут же кончает ему в руку, сильно и быстро, создавая ещё больший беспорядок между ними. Всё его тело напрягается, стон теряется где-то между плечом Зейна и его ухом, оставляя след под кожей, словно клеймо. Это самый восхитительный звук, что ему доводилось слышать так близко, прямо возле него, и он не может себя остановить и проводит рукой ещё пару раз по члену Гарри, чтобы увидеть, что ещё он сможет из него вытянуть. Гарри выгибает спину, пока изливается, ощущения захлёстывают его через край. Но он позволяет Зейну продолжать двигать рукой, позволяет ему исследовать, плотно сжимая зубы. — Так замечательно, — выдыхает Зейн, как раз тогда, когда Гарри внезапно скатывается с него. Они лежат бок о бок и тяжело дышат, их сперма остывает на животе Зейна слишком быстро. — Луи убьёт нас, — внезапно говорит Гарри и берёт Зейна за руку. — Почему? — Когда как мы ушли в первый день после того, как я просунул голову в дверь и пригласил тебя на вечеринку с нами и ты сказал, что занят, — Гарри улыбается, прижимаясь к нему ближе. — Он заставил меня поклясться, что мы никогда не будем кончать в его комнате. Сказал, что там будет вонять спермой несколько дней. И они смеются над этим так сильно, что чуть было не падают с кровати.