В каждом взгляде и вздохе

Крессида устала. Она чувствовала, как свинцовое небо больно давило на ее плечи, сильно сжимая горло, лишая драгоценного личного пространства. Все вокруг было черным-черным, без намека на серый. Мрачные, печальные лица с мрачными усталыми глазами, бесконечная грусть, казалось, захватила души, мысли, разум и тело людей. Крессида пыталась. Она пыталась не расплакаться на глазах у непривычно тихой толпы, сдерживала безумный смех, когда оставалась одна. Ее жизнь превратилась в одни сплошные попытки сделать что-то нужное, правильное, необходимое. Но ничего совсем-совсем не получалось. Крессида сбегала. Она бежала от темноты, просиживая всю ночь в своем отсеке, стараясь не заснуть. Во сне всегда приходила тьма и шептала, и шептала, и шептала страшные, смрадные слова, пока будильник не затрещит свою противную трель. Крессида боялась. Боялась сдаться, бросить все на самотек. Пусть летит, летит в бездну, пусть катится, катится все к черту. Она боялась слушать голоса людей, любой мог сказать что-то ужасное, непосильное. Крессида знала. Знала, что живет в темные времена, и дышит не тем, рабским воздухом. Она видела, как люди исчезали, ломались, терялись в своем плохо скрываемом безумии. В те редкие моменты, когда появлялся шанс посмотреть на небо, звезды говорили, говорили о чем-то светлом и возвышенном, таком нереальном. Крессида ждала. Ждала чего-то нового, обязательно хорошего, ведь когда-нибудь это все же закончится? Когда-нибудь, не сегодня, не завтра, не через год, когда-нибудь все наладится. Во всяком случае, она надеялась. Крессида хотела. Хотела прикасаться, любить, желать. Хотела жить. Хотела жить ОПЯТЬ. Крессида чувствовала. Чувствовала разочарование, любовь, грусть. Она была жива. ЖИВА. Пыталась быть живой ради него. Крессида видела. Видела, как небо светлеет, ветер веет свободнее, и жара крепчает. Луна стала ярче и больше, солнце теплее и приятнее. Она видела, но не замечала. Крессида слышала. Слышала хриплый, низкий голос Гейла и его слова. − Все закончилось, − тихо-тихо, а затем еще раз, будто его прошибло, озарило понимание, − все закончилось. Я даже и не заметил, − неожиданный смешок исковеркал последнюю фразу. Крессида не заметила. Не заметила, как Гейл, вот так просто и решительно, наклонился и осторожно-осторожно поцеловал ее, а она, немного замявшись, ответила ему. Крессида любила. Любила сильно-сильно, крепко-крепко, забыв обо всем.