Тайны города N

Наполеон ошарашено замолчал. - Быть такого не может. Знаешь, я не верю во всю эту чушь. Это бред чистой воды. – Взвился он, не сразу осознав, что срывается на крик. - А как же прямые доказательства? Как серёжка попала к Бальзаку, и как, чёрт тебя дери, на фото оказался твой отец? Успокой своё непомерное эго. И внемли разуму логики. - Да пошло оно всё! – Наполеон жёстко развернулся на каблуках и последовал на площадь. К счастью у него была работа и помимо этого расследования. Джек же не сдался, решив продолжить своё, или, если совсем честно – не своё дело. Он заинтересовался всем этим так, что его аж колотило до невозможности – такое ощущение озноба от лежащего рядом, совсем под ногами, решения этой тайны. Ниточка, которую он протянул к Бальзаку, становилась толще с каждой минутой. Загадочная цепь событий, исчезновение падре, появление спустя столько лет корабля цыган – всё это было как-то связано. Но был и тот человек, которого ни Наполеон, ни Джек ещё не опрашивали – он бледной тенью скользил в самом эпицентре событий, казалось, всегда на виду, но, не привлекая всеобщего внимания. Лондон отправился своей дорогой в то же самое место – к пастору Драйзеру. В церкви было спокойно и умиротворённо. Витал дух тишины, приятно пахло воском, и, как всегда хотелось спать. Проходя сквозь серые ряды скамей, по ковровой дорожке, ведущей к алтарю, Джек не заметил, как оказался у красивых резных исповедален, красного, самого прочного и дорогого дерева. Не медля ни секунды, журналист зашёл в ту, что предназначалась для посетителей и смиренно сел, ожидая прихода пастора. Он не замедлил явиться. Хлопнула вторая дверь и оконце, плотно зарешеченное непрозрачной тканью, отворилось. Лондон про себя уже истерично смеялся – город был слишком мал для того, что бы эта преграда хоть как-то спасала от разоблачения. Прокашлявшись, Джек начал со стандартного: - Я грешен, отче. – Правда в его голосе мало что указывало на раскаяние, но, того требовали правила приличия… - Да, сын мой. – Джек подавил смешок – на сына он годился едва ли, по данным они были ровесниками. - Отче, я расследую одно дело, и, кажется, что ухватился за правильную нить. Понимаете, дело в том, я думаю, что наш пастор замешан в очень странных делах. – По другую стенку падре кашлянул, но промолчал. – Так вот, к чему я это веду, мы же на исповеди, да? Я думаю, что он косвенно замешан в убийстве, произошедшим двадцать лет назад. И планирую написать по этому поводу статью… - Джек улыбался во весь рот, слыша, как хлопает вторая дверь – это было ожидаемо, но то, чего он точно не ожидал, как к нему в исповедальню вломиться пышущий гневом пастор и, взяв за шкирку, потащит его в совершенно другую сторону от выхода. *** Наполеон вернулся домой и нашёл, что родители ушли в гости менее получаса назад, по рассказу одной из служанок – обговаривать детали к послезавтрашней свадьбе. Нап кивнул и, совсем не понимая мотивов своих поступков, прошмыгнул в отцовский кабинет, даже не зная, что ему там нужно найти. Обширная библиотека из книг, строгий дубовый стол со многими ящиками, суровое и аскетичное убранство главы города наводило на мысли, что этот человек привык действовать по правилам. На его столе царил идеальный порядок – в ящиках – тоже, всё тик в тик, карандаш к карандашу, папка к папке. Идиллия, одним словом. Ну не мог этот человек натворить бед – сколько его знал Бонапарт – его отец был всегда основой для пуританства в этом городе. Придерживался порядка и слыл примером для всех и каждого в этом месте. Однако, рыскающий Нап знал – ноги всегда растут от тела, если только тело не было рассечено надвое. И искал хоть одну возможность того, что их с Джеком находки – были всего лишь домыслами разыгравшегося воображения. Полки с книгами, на которых не было ни капли пыли, каждая папка, что хранила в себе скупой на детали отпечаток того или иного события, записи о переменах в городе – всё не вызывало ни малейшего подозрения. Создавалось вполне понятное ощущение, что отец Наполеона самый чистый на руку человек, которого он знал. Вскоре, все укромные уголки кабинета были проверены и, как на зло, хлопнула входная дверь и послышались родительские голоса. Наполеон, ой, как не хотел, чтобы его застали тут – ещё с детского возраста он уяснил, что кабинет отца – священное место, но вот только очень часто мальчик залазил под стол, выем которого был достаточно глубок и для взрослого Бонапарта. Пробравшись к дальней стене, задвинув за собой стул и скрючившись в три погибели, он сидел, молясь, чтобы его не нашли. Тело быстро затекало и, попытавшись пошевелиться спустя несколько минут, он услышал щелчок, а после и второй. В спину что-то больно ударилось, а вот обратно запихиваться не хотело. К счастью голоса стали удаляться и Нап, сунув руку в потайной ящик, сгрёб что было в охапку и пулей вылетел в открытое окно, снова заходя в дом через чёрный ход. В папке, что нашёл Бонапарт, оказались исписанные мелким убористым почерком тетради, в коих смутно угадывались дневники, пополам с личными заметками. Наполеон, не испытывая мук совести и стыда, углубился в чтение, но, так как тетради были не подписаны, он читал всё в разнобой и, чтобы не пропустить главные вещи, от корки до корки, прерываясь разве что на скудные приёмы пищи. История жизни его отца, скрытного и властного человека, который никогда и никому не раскрывал тайны своей души, лежала у него на коленях. Она была обычной – его жизнь, как сотни других жизней, но Нап зачитывался, на что ушел весь остаток дня и вечер. Очнулся он глубокой ночью, когда оставалась последняя тетрадь, а глаза стали немилосердно слипаться. Спрятав улики под матрас, откуда их не мог достать никто из чужих людей, на всякий случай, Наполеон наконец лёг на свежие накрахмаленные простыни, привычно откидывая от себя одеяло, задувая свечи и погружаясь в.. раздумья. Уснуть ему не давали мысли, роем копошившиеся в голове – каждая частичка жизни его отца пыталась завладеть его умом, не давая спокойно отойти ко сну и ещё это настойчивое, еле слышное поскрипывание открытого окна… Только вот Наполеон захлопнул все ставни. Приоткрыв глаза, привыкнув к темноте, он различил как в проёме окна, освещаемого только полной луной, возник силуэт, а на ковёр опустились чьи-то босые ступни. После – все звуки исчезли, вошедший, с грацией кошки, бесшумно передвигался по мягкому дорогому ковру по направлению к кровати и, как только человек оказался в шаге от постели, Бонапарт, извернувшись, схватил незнакомца за тонкое запястье и уронил на простынь, нависая сверху, сжав коленями бёдра, а руки без труда прижав к подушке. Наполеон кое-как разжег свечу и усмехнулся. Перед ним, а точнее под ним во всей красе возлежал Бальзак. Волосы с седыми прядями разметались по подушке, тонкие запястья, охваченные кучей плетённых браслетов беспомощно пытались вывернуться из плотного захвата, а пальцы, длинные, с выступающими косточками фаланг, хватали Напа за руку, проводя по ней ногтями. Бальзак был напуган – именно это, настоящее выражение было на его лице. Он дёргался всем телом, извиваясь, как змея и это было приятно – ощущать власть над чужим существом настолько, чтобы породить животный инстинкт обладания. Он был худ, в длинной кофте, виснущей на нём, как на вешалке и от того, каждый его прогиб обозначался выступающими рёбрами. Наполеон ждал, хищно рассматривая свою пойманную в ловушку добычу, дожидаясь пока Оноре не устанет оказывать сопротивление – Наполеон, учившийся не только этикету, но и бою несколькими видами оружия, был во много раз сильнее, чем худосочный и утончённый юноша. - Отпусти. - Через несколько минут Бальзак и вправду устал, умоляющим взглядом смотря на того, кто прижимал его к постели. Ему не было комфортно от своего беспомощного состояния. - О, нет. Теперь ты расскажешь мне всё. – Хмыкнул Нап, непозволительно долго вглядываясь в черты лица предсказателя. Тонкие, но аккуратные, они наводили на мысль, что один из родителей Оноре индеец, однако, немного вздёрнутый кверху нос – был точно наследием девушки из простой семьи. В отличии от Наполеона, юноша и вправду не мог похвастаться аристократическими корнями, но даже и без этого был по-своему привлекателен. Большие глаза с пышными чёрными ресницами и синеватыми тонкими веками смотрели немигающе, зрачок был расширен от страха, но сейчас только это указывало на то, что Бальзак ещё всё не взял себя в руки полностью. Однако в его движениях появилась расслабленность, а лицо сковало обычное безразличное выражение. - Что рассказать? – Бесцветным голосом выспросил ночной гость, слегка поежившись. - Например – зачем ты залез ко мне ночью, неужто так приглянулся? – Наполеон откровенно посмеивался, чувствуя своё превосходство, но вот следующий ответ его немного ошарашил. - И это тоже. Ты забрал мою вещь, я хотел её найти. - С этим проблема. – Через минуту оклемался Нап, - Я отдал её другу. Откуда у тебя вещь, принадлежавшая Цезарии? – Бонапарт не мгновения не сомневался в том, что Бальзак знает, кто истинный владелец вещицы. - Я нашёл её. - Где? - Там, где её больше нет. - А поподробнее? – На это гость склонил голову в сторону – то, что можно было трактовать как пожимание плечами. - У меня нет ответа на твой вопрос. - Ладно, ты знаешь, где Цезария? - Она мертва. - То есть Джек был прав. Как вы замешаны во всём этом? Говори! – Наполеон злился и сам того не замечая, всё сильнее давил на запястья Оноре, уже порядком покрасневшие. Через несколько часов на том месте выступят синюшные пятна. Наполеон ещё больше разозлился, когда понял, спустя полчаса, что из Бальзака нельзя вытянуть ни слова больше сказанного. Он не знал, что можно предпринять – пытки ему претили, давление и угрозы не помогали, Оноре молчал, прекрасно понимая в какой он ситуации. Но Наполеона посетила одна очень интересная мысль… *** В келье пастора Драйзера было неуютно. Джек не понимал, как можно вообще жить в столь тесной комнатушке с маленьким окном над самым потолком, спать в такой неудобной кровати, а из удобств иметь только грубый стол, неудобный жёсткий стул и совсем узкое пространство. Драйзер сделал поистине невероятную вещь – привязал Лондона к самому неудобному предмету мебели и оставил здесь на долгое время, сам куда-то срочно засобиравшись. Джек осматривал голые стены, серый каменный пол и не мог найти ни малейшей зацепки – обо что можно было порезать верёвки – выбраться он уже пытался, смозолив запястья и облившись потом от натуги. Ему было страшно – не то слово, Нап был обижен, а посему он не кинется его искать, полгорода просто ненавидят Джека, а остальные предпочтут не связываться. Пастор ушёл, руки и ноги порядком затекли, а пятая точка, которой он елозил, как мог, всё равно онемела от долгого сидения на одном месте. К счастью, вскоре послышалась тяжёлая узнаваемая поступь. Дверь бесшумно отворилась, и на пороге показался ни кто иной, как сам пастор. Его было не узнать – из бледного неуверенного в себе юноши, он превратился в «грозу волков». Взгляд приковывал на месте и если бы Джек не сидел, он бы, кажется, не смог пошевелиться. Судорожно вспомнив все мысли, что он обдумывал, все планы побега, слишком дрожащим голосом Джек испробовал самый простой. - Мне нужно в уборную, не будете ли вы так добры меня отвязать? – Проблеял Лондон, в душе удивившись самому себе. Угрожали ему не раз, даже как-то он получал палкой по спине. К счастью верный друг из мэрии, собственной персоной Наполеон, уладил конфликт и больше Джек пытался не попадаться в лапы к ненормальным. Но кто же знал… - Мочись в штаны. Что ты узнал? – Голос, который он слышал в церкви, сильно различался с тем голосом, который Лондон услышал из уст священника сейчас. Хриплый, глухой, он как будто принадлежал другому человеку. - Вас уволят, изгонят из города, если узнают обо мне. Особенно, если узнает Наполеон – он вас в порошок сотрёт. – Следующий пункт плана был – угрозы, что так же не возымело действия. Пастор просто пропустил это мимо ушей. - Что. Ты. Узнал. – Жёстко и отрывисто произнёс Драйзер, каждым словом вбивая в Джека здоровенный моральный гвоздь. Лондон никогда не был трусом, но и самоубийцей тоже, поэтому он всё рассказал, как было – что он успел узнать и почему подозревал пастора. Единственное, что он умолчал – так то, что Нап вместе с ним копался в этом грязном белье. Разумное оправдание появления Бонапарта на корабле нашлось – именно Джек попросил его проводить себя до корабля, чтобы взять интервью, соответственно этой истории, всё что нашёл Нап – стало находками Лондона. - Ясно. Держись от этого дела подальше. И забудь о том, что ты здесь видел. Иначе одной ночью, обещаю, ты не проснёшься. – Сказав это, пастор перерезал верёвки, буквально вышвырнув журналиста наружу. Растирая запястья, Джек сделал два шага в сторону мэрии, сообщить об этом другу, но, вспомнив угрозу, поспешил домой, еле передвигая затёкшими ногами, подавляя желание немедленно сорваться на бег. Оказавшись дома, Лондона охватила паника – как может этот человек проникнуть к нему, не разбудив, в закрытую комнату? Через мгновение Джек заколачивал окна и только после, прижав к груди молоток, так и не раздевшись, он без сил свалился на кровать, сразу же уходя в мир морфея, чтобы завтра продолжить расследование - в этом он ни минуты не сомневался. *** Наполеон со вкусом привязывал Оноре к кровати, не зная, что прямо напротив, то же самое сегодня, сделал пастор по отношению к Лондону. Бальзак не знал куда себя деть – он был намного слабее Бонапарта и поэтому все попытки освободиться не были увенчаны успехом – только вызывали приступ смеха у аристократа. Решив вдоволь поиздеваться, Наполеон начал привязывать Оноре собственным ремнём. А Балю оставалось лишь отрешённо разглядывать комнату, что была освещена только слабым светом свечи, да луны из окна. Всё, как он и предполагал, в бардовых тонах, кроме, собственно простыней, белых, как снег, пахнущих чем-то приятно свежим. Вся комната дышала – в ней было спокойно и уютно, хоть владелец не отличался тем, что складывал вещи на свои места. Расчёска, лежащая на полке с книгами, носок, почему-то спокойно отдыхающий в кресле, бумаги – на столе, под столом, одна даже рядом с кроватью. Просторный шкаф, из которого выглядывала рубашка, видимо сброшенная впопыхах – конечно, сын богатой семьи мог позволить себе за собой не убираться. То за него сделает прислуга. Небось, он даже готовить не умеет, только узлы вязать, что к вещему сожалению предсказателя, были на редкость плотные. Засмотревшись на Наполеона в тот момент, когда он стягивал с себя нательную рубашку, Баль оценил его крепкий торс с выступающими мышцами и не сразу осознал, чего хочет аристократ. Когда же холодные пальцы коснулись обнажённой кожи живота, задирая свитер кверху, Оноре испытал настоящий приступ паники. Тонкие кисти скользили по его телу, вызывая рябь мурашек на коже предсказателя, не давая расслабиться, волна жара, в одно время с холодом от длинных пальцев, сосредоточилась в самом низу живота и отдавалась ноющей болью. О, Наполеон знал, что делает и был весьма искусен в этом. Он мучил, не давая ничего, но и в то же время давая всё, что может. Скорее всего аристократ многое понял по взгляду Бальзака. А эмоции в глазах тот никогда прятать не умел. Ему было больно, приятно и противно одновременно, жарко и холодно, страшно и жгуче любопытно, что Бонапарт собирается делать дальше. Лицо предательски разгорелось, губы дрожали, но Баль молчал, однако, сил на молчанье больше не было… Жаркий шёпот на ухо возвестил окончание сладких пыток и, Оноре, жадно схватив воздух, судорожно вдыхая, вздрогнул, отводя взгляд. Ему было стыдно, потому что Наполеон с интересом смотрел куда-то ниже живота. - Смотри-ка как интересно. – Хрипло протянул аристократ, цокнув. – В первый раз такое вижу. Ты же хочешь продолжения? Тогда расскажи мне. Что происходит? - Временная петля. – Выдохнул Оноре, дрожа от возбуждения и холода. - Что? - Большего я просто не знаю – это только догадки. - Расскажи мне, что это. - Застой, связь повторяющихся событий, одно и то же, не меняющиеся декорации. – Кажется, Бальзак бредил, говорил бессвязно и метался, стараясь оказаться к Наполеону всё ближе. - Драйзер замешан? - Да. Он пришёл, чтобы так же разузнать связь событий. - Каких. - Я не знаю, - Почти умоляюще прошептал Баль, кусая губы. Наполеон не был сволочью – он понимал, что прорицатель говорит правду, поэтому, сжалившись, спросил. - Ладно, как тебе помочь? *** Джек забылся кратким сном, полным кошмарных видений пустого города, о котором рассказывал Наполеон. Тишина и стук каблуков, чёткие, отбивающие такт шаги. Раз-два, раз-два. Он снова был связан и всегда слышал эти звуки, но никто не приходил. Он не мог проснуться, не мог сообразить, что это всего лишь дурной сон. Лондон пытался выбраться из верёвок и упал на бок, больно ударившись головой обо что-то деревянное. И, открыв глаза, оглядевшись вокруг, понял, что лежит на полу, заметавшись во сне, упав с кровати. В голове монотонно раздавался глухой звук шагов. Где-то он уже их слышал, не именно этот звук, а поступь. И, вскоре, наткнувшись взглядом на фотографию столичного парада, понял – Драйзер вовсе не был священником – он был военным. Именно такой шаг, который не выветривается временем, сохраняется у служивых людей. Забыв про панику, что одолевала его несколько часов назад, Лондон кинулся к папкам с документами, что лежали в архиве редакции. Кажется, в голову пришла мысль, повязав нитью новую зацепку. Архив встретил его пылью, кучей бумаг и аккуратными полками с папками, на которых, к счастью Лондона, обозначались месяц и год, что значительно упростило дело. Нужные события нашлись не сразу и не на полках. Джеку пришлось долго рыться в старых пожелтевших бумагах, чтобы найти хоть что-то про казнь или свадьбу аристократов города. Кто-то слишком сильно не желавший показывать эти документы, хорошо спрятал их в куче незначительных фактов, что лежали в простой коробке, уложенной в самом низу десяти таких же коробок. В углу, куда пролезть из-за полок и стеллажей было действием почти нереальным. Но Джека колотило, а значит, он сделает всё, чтобы найти то, что нужно. И он нашёл на самом дне папку с пометкой нужного года и отсутствующего месяца. Октябрь. Мелкий дождь моросил уже три с половиной дня, кажется, само небо настояло против казни совершенно обычной на первый взгляд девушки. Ещё совсем юная, рыжеволосая и зеленоглазая, бледная, как тень, она, босиком, нехотя, шла по главной площади. Люди, со злыми улыбками на лицах кидали в след бранные словечки, зная, что ей уже всё равно, но все одно пытаясь задеть. На ней было клеймо ведьмы, расплывшееся уродливым родимым пятном на плече, большим, еле видным – она пыталась его оттереть и всегда закрывала руки, чтобы никто не догадался. Но, её законный супруг, Максим, плотно друживший со своим духовником, не смог отрицать тот факт, что на исповеди девушка оговорилась про свою уродливую метку. Пастор, не долго думая, запер её в клети, пытаясь, как он выражался достучаться до разума вполне уважаемого человека. Он всегда мог действовать на Максима в угоду своим интересам. И он его послушал. Наутро был подготовлен костёр, всю ночь сушили брёвна, чтобы «священный» огонь не потух… Джек оторвался от чтения. Слишком уж поэтичный выходил рассказ – не простое сложение фактов, сухое изложение, кто-то всласть наслаждался ситуацией и сделал из этого трагедию. Раскрыв последнюю страницу, Джек побледнел, прочитав имя писателя – Гамелия Гор.