Т.A.O.

Внутри каждого из нас есть нечто, что зовется красотой. Это не определенное место или орган, это опять-таки не наша внешность или что-то подобное, - красота, о которой мы говорим, заключается в нас самих как в личностях. Как мы ведем себя на публике, дома, с друзьями - даже это не всегда важно. Важно то, что внутри нас, то, как мы сами себя воспринимаем. Красивый человек - уважающий себя человек. Не так ли? Так или иначе, этим правилом руководствуются не все. В особенности - индустрия моды. Какая разница, какой ты внутри, если тебе важно показать на себе одежду? Это бизнес, и в нем нет места никому, кроме эгоистов. Вокруг - множество снующих то туда, то сюда людей. Вспышки камер, огромные объективы, тысячи неудавшихся снимков и единицы шедевров, различная модная одежда, модели, актеры и другие знаменитости - почти то же самое, что утренний кофе на завтрак: привыкаешь с первого употребления. Макияж длиной в два-три часа, примерка нарядов, концепт, стиль и другие страшные слова - то же самое, что таблица умножения для людей, которые в этом разбираются. В такой суматохе точно нет места ценностям и качествам простого человека. И тем не менее, народ это съедает. Журналы, модные бренды и их товары - все разлетается с полок магазинов за считанные секунды. Людям важно то, как они выглядят и не менее важно то, как выглядишь ты, представляя их продукцию. В тебе видят куклу, на которой должны удачно сесть тряпки, иначе брак не она, а ты, и это нормально для современного Сеула двадцать первого века. Минсок озлобленно осматривается по сторонам, отмечая, что до его выхода на подиум осталось три человека. Где носит модельера с ассистентами - непонятно, зато парень уже вовсю представляет свою расправу над ними. Стоя в сторонке и изредка выглядывая из-за штор на дорожку, по которой ходят знакомые ему личности, Минсок лишь пренебрежительно оглядывает их образы, усмехаясь неуверенности и простоте моделей. Пустышки. На таких не обращают внимания. В них нет изюминки. От мыслей его отрывает взлохмаченная, еле переводящая дух дамочка, что бесцеремонно тащит парня за собой. Минсок останавливается на входе и ловит в руки одежду - бирюзовый кашемировый пиджак с голубыми переливами и такие же брюки чуть темнее по тону. Пока девушка бежит за обувью, он брезгливо откладывает в сторону этот наряд и начинает переодеваться. Тонкая, почти прозрачная рубашка непонятно почему сильно облегает грудь, и парня это бесит, когда он смотрит на свое отражение в зеркале. Кто, черт возьми, придумал эту одежду? Кто такое носить собрался? Спорить с самим собой времени нет, он надевает брюки, когда девушка возвращается. Это нормально, он давно привык не стесняться коллег по работе - точнее лишь тех, кто работает на него. Те или другие - нет никакой разницы. — Сюмин, давай быстрее! — беспокоится она. — Сейчас выход Чжоу, а потом твой! Минсок закатывает глаза, снова поворачиваясь к зеркалу. Пока та возится с натираем каких-то там супер дорогих туфлей, он с удивлением замечает, что брюки получается застегнуть на себе лишь с третьего раза. Стараясь не думать об этом, парень накидывает на себя тот самый пиджак и приглаживает свои волосы. — Ты куда?! — почти верещит модельер. — Пиджак надо застегнуть на несколько пуговиц! Минсок почти шипит от злости, но останавливается и принимается за пуговицы. Однако дрожащие руки все никак не могут найти петельки, и когда девушка подходит к нему, почти вопрошая взглядом “тебя что, не учили?”, он выплевывает какое-то ругательство и сдается. Ладно, можешь прикоснуться ко мне. Но только один раз. Девушка хватает руками один и второй край пиджака, сдвигая их. Однако это снова-таки получается не с первого раза. — Выдохни, — просит она. — Что? — О боже мой, выдохни говорю, ты слишком толстый! Минсок словно выпадает из реальности после услышанного. Как это - толстый? Что это за слово такое? Девушка почти топает от злости, но все-таки застегивает пуговицы на нем и пихает его к выходу. Как раз в этот момент некий Чжоу заканчивает свой выход и теперь время Минсока. Она снова подталкивает его за шторы, и парень неловко вываливается на дорожку, где тысячи фотовспышек бьют прямо в глаза, стреляют искрами, словно пулями, задевают все его нервные клетки. Минсок опоминается и неуверенно шагает вперед, чувствуя, как его железный, непробиваемый мир рушится. Рушится, рушится, рушится. Ты толстый, Ким Минсок. Ты - никто.

✢✢✢

Нет ничего роднее места, в котором ты привык делить свой мир с одиночеством. Для Тао такое место - его сеульская маленькая квартира, в которой он проводит уже третий год. Тао любит этот крошечный мир, ведь он идеален для того, кто страдает всю жизнь. Это место, которое невозможно поделить с чем-то, кроме въевшегося под самую кожу чувства, что ты и твоя жизнь обречены. Кроме ненависти к себе. Кроме ненависти ко всему миру. Эта квартира - портал в его мир. И Тао здесь нравится. Не нравится только Чондэ, который вторгается в его личное пространство, словно так было задумано. Вторгается да еще шутит, шумит, кричит и ругается. Так много звуков для ждавшего Тао дома. Дом, словно живой организм, чувствует по отношению к Чондэ то же самое, что и его хозяин. — Здесь здорово, — комментирует тем временем Чен, улыбаясь Тао. Но Тао знает, что тот уже прочел его мысли и понимает, о чем он только что думал. — Где я буду спать? — В гостиной, — безразлично отвечает Хуан. Чен останавливается посреди гостиной и осматривается, в то время как Тао идет в свою комнату, кидает на не заправленную им еще три месяца назад постель сумку, снимает с себя грязную футболку и переодевается. Его не было в этой квартире все лето, но он все равно чувствует себя здесь уютно и хорошо, словно это место приняло перед его отъездом одну единственную нужную форму и в таком виде осталось его ждать. Тао думает, что надо бы протереть пыль и можно будет со спокойной душой жить дальше. Но как это - со спокойной душой? Вернется ли Тао к прежней жизни, когда с ним теперь рядом будет друг? Смогут ли они жить вместе так, как жил здесь Хуан, или же что-то изменится? Тао не знает ответов на эти вопросы, да и искать не хочет. Возможно, их знает Чондэ, но он не будет их у него спрашивать. Чондэ вообще все знает, и это бесит, на самом деле. Тао боится в очередной раз говорить ему о чем-то и ошибиться в этом. А Чондэ всегда поправит, скажет правдивую истину, направит на нужный путь. И вроде бы - делай так, как он говорит (больше ведь знает), а вроде бы - чёрт возьми, просто не вмешивайся. Тао смотрит на себя в зеркало, что находится подле кровати, и отмечает на своем лице темные круги под глазами. Странно это: он высыпается, но продолжает выглядеть как зомби. — Тао! — зовет Чондэ, видимо, с кухни (потому что слышится звук воды и стукающихся друг о друга тарелок). — У тебя еды нет, сходишь в магазин? Тао думает: “Какого чёрта”? Он ведь даже не сказал ему это банальное “чувствуй себя как дома”. Он ведь ему еще ничего не успел сказать, а тот ведет себя так, словно живет с ним и дружит более гребаной тысячи лет. — Да. Тао накидывает на себя пиджак и смотрится в еще одно зеркало, но уже в прихожей. Он отмечает про себя, что нужно бы купить новую одежду, а потом быстро отбрасывает эту мысль, потому что денег нет, работы нет и даже учебы нет. Что им теперь делать? Что делать теперь Тао? Куда им теперь идти? Чондэ ласково улыбается (скорее хитро) и протягивает Тао записку с нужными названиями продуктов. Тот быстро кидает на него злой взгляд и выхватывает бумажку, поворачиваясь к нему спиной. На мгновение он останавливается, ощущая в себе самом странное чувство. Чувство, похожее не то на страх, не то на тревогу. Ему не страшно рядом с ним, а, скорее, просто неудобно. Потому что такой образ жизни его не устраивает. Пока что? Тао выходит на улицу и быстро закуривает, стараясь не думать ни о чем. Но не получается: мысли бурным потоком, словно волны, обрушиваются на его больную голову и не дают нормально существовать. Не то чтобы Тао не привык - совсем напротив: он живет с этим уже столько лет, что не представляет своей жизни без самокопания, но иногда это порядком достает. Достает так, что хочется поддеть, вырезать и выкинуть к чертовой матери, забыв об этом навсегда. Хотя это и невозможно, Тао просто успокаивает себя мыслью, что однажды он повзрослеет и будет мыслить немного чище. Однако он совсем не понимает (или же просто не хочет понимать), что взрослеть, в принципе, уже некуда, а все это - просто хроническая болячка, корнями вросшая во все органы его тела. Бросая окурок в мусорный бак и не попадая в него, Тао со вздохом входит в супермаркет и нехотя находит в кармане брюк данный Чондэ листик с продуктами. Он скользит по нему взглядом и направляется сразу в молочный отдел, не забыв прихватить корзинку. Тао бросает в нее молоко, сливки (черт, а они зачем?), плавленный сыр и пару йогуртов для себя. Затем он поворачивает в овощной и фруктовые отделы, набирая в пакеты цитрусы и картошку. Когда Тао стоит напротив полок с напитками, некто, проходящий мимо него, задевает его плечом и тут же скрывается за поворотом, из-за чего Хуан не успевает рассмотреть неизвестного. Выбрав себе и Чондэ газировку, он идет на кассу и натыкается взглядом на одного довольно невысокого, но очень красивого внешностью парня. Одет он в черный, на вид дорогой костюм, подчеркнутый ярко-фиолетовым галстуком. Волосы его покрашены в яркий рыжий, и сам он похож на маленькую лисицу. Тао аккуратно становится рядом с ним, выкладывая на дорожку свои продукты и мельком поглядывая на то, что же такой парень покупает в таком обычном супермаркете. Он насчитывает штук семь маленьких бутылок газированной простой воды и еще какие-то таблетки. Не успевает он и подумать, зачем же ему все это, как парень замечает его любопытный взгляд и совсем грубо спрашивает: — Чего пялишься? Тао язык проглатывает. Он совсем не ожидал того, что с ним заговорят. Да еще таким тоном. Кассирша быстро пробивает товар и называет покупателю нужную сумму. Тот долго и нервно ищет по всем карманам деньги и наконец выкладывает на подставку несколько железных монеток. — Тут не хватает, — ровным тоном отчеканивает женщина. — Еще раз посмотри. — Я сказала, тут не хватает. Тао молча стоит и оглядывается по сторонам в надежде найти еще хоть одного человека в магазине, который бы смог предотвратить накаляющуюся ситуацию. Но, как назло, рядом никого нет. — Я вызову полицию! — Ты хоть знаешь, кто я такой? — бесится парень, нависая над кассой. — Да чтобы я обманывал такую свинью, как ты?! Только руки свои испачкаю! — Хам! Грубиян! Вон отсюда! — Пошла ты! Парень несколько секунд зло смотрит на женщину, начинающую набирать номер полиции, и на Тао, а затем, быстро хватая несколько бутылок воды и таблетки, сбегает из супермаркета. Тао испуганно провожает его взглядом, а затем успокаивает кассиршу, говоря, что он заплатит за украденное. Еще некоторое время та что-то бурчит себе под нос, пробивая его продукты, и спрашивает: — Ты его знаешь, что ли? — Не совсем… — неуверенно отвечает Тао, пытаясь припомнить, где же он видел это лисье лицо. — Если он объявится еще раз, смело заявляйте на него. Такое оставлять нельзя. Тао забирает свои пакеты с продуктами и идет домой, думая о том, что этот странный случай наверняка что-то значит. И он всем сердцем надеется, что больше не встретит этого человека, и уж тем более не будет его лечить.

✢✢✢

Тао смотрит телевизор в гостиной и думает о том, что это странно: на самом деле, он почти никогда не пользовался этим бытовым прибором, потому что обходился интернетом на ноутбуке и на телефоне. Телевизор же был просто неотъемлемой частью его комнаты: это что-то вроде чайника на кухне, кровати в спальне, душа в ванной. Тао считает, что раз у него есть телевизор, то он является абсолютно нормальным и обычным человеком, как и все в этом мире. Люди без телевизора - точно не люди, думает он. Однако продолжает смотреть бессмысленные новости и передачи, все еще не понимая, какой в этом смысл. На кухне Чондэ мается с ужином, вытворяя с продуктами наверняка что-то извращенное. Будучи одиноким в своем мире, Тао питался одним только рамёном и кофе, изредка радуя себя домашней едой. И он, по правде говоря, понятия не имеет, что сейчас они будут есть. Он все еще не доверяет Киму, даже если его еда будет вкусно и аппетитно пахнуть. Даже если она будет приготовлена по самым простым рецептам. Даже если она будет готовиться при нем самом. Это сложно. Сложно открыть всего себя другому человеку. Но Тао будет стараться, чего бы ему это ни стоило. (Не так ли?) — Что смотришь? — раздается заботливый голос друга. Тао вздрагивает и пытается сфокусировать взгляд на мелькающем перед ним экраном: кажется, там рассказывают что-то о надвигающейся угрозе со стороны Северной Кореи, а также про отмененные рейсы в аэропорту в связи с крушением какого-то лайнера. Ничего интересного. Поэтому он так и отвечает. Чондэ минутой позже приносит в гостиную тарелки с различной и вкусно пахнущей едой и раскладывает их на журнальном столике перед Тао. Тао все еще подозрительно смотрит на приготовленное, но потом решает отбросить свои странные мысли: в конце концов жизнь одна, а конец у всех одинаковый. — Давай-ка полистаем каналы, — Чен присаживается рядом с Хуаном, чуть двигая его, и щелкает на пульте различные кнопки, пока вдруг не останавливается на какой-то рекламе, сосредоточенно всматриваясь в лицо на экране. Тао тем временем с бешеной скоростью запихивает в себя кимчи, куриный пулькоги и салат со сливочно-сырным соусом. Все настолько вкусное и горячее, что пальчики оближешь, и Хуан даже тянет от удовольствия громкое “ам-м-м!”, пока Чен внезапно не хватает его за плечо, впиваясь ногтями в кожу. — Ты чего? — недовольно спрашивает Тао, палочками поднося кусочек мяса ко рту. — Дай поесть спокойно, я сто лет такой еды не видел. — Тао, посмотри в телевизор, — Чен не отвлекается от экрана и лишь трясет парня, пытаясь обратить его внимание, — никого не напоминает? Тао нехотя переводит взгляд на паренька, держащего в руках какой-то очередной дорогой фруктовый напиток, который надобно красиво преподать и прорекламировать. На его лице мягкая, чуть хитрая улыбка, а взгляд карих блестящих лисьих глаз направлен прямо на зрителя. Он улыбается и подносит к губам разноцветную банку, медленно отпивая из нее содержимое. Тао давится мясом и начинает часто кашлять. Чёрт возьми, это же тот придурок, которого он днем видел в магазине. Точно он! — Ты его знаешь? — удивляется Чондэ, хлопая Тао по спине. Они некоторое время молчат, пока этот парень в рекламе не перестает что-то говорить и происходящее не меняется на что-то другое. Тао качает головой, шепчет: — Видел его в продуктовом. Он не смог заплатить за воду и таблетки и сбежал с ними. Чондэ кивает головой, будто бы соглашаясь с его словами, будто бы он сам там присутствовал и сам видел это. Однако после этого он без спросу берет ноутбук Тао и уже что-то набирает в интернете. Включает какое-то видео, придвигается ближе к другу. Тао отчетливо понимает, что смотрит позавчерашние новости о каком-то новом показе одежды в их городе. В них сообщается о том, что Ким Минсок, будучи самой дорогой моделью в этом проекте, сорвал весь показ после того, как вышел на подиум. В видео-съемке одной из установленных внутри помещения скрытых камер видно, как парень, пошатываясь, почти выпадает из скрытого хода, сдергивая с верхних петель красные шторы, которые падают на него и накрывают с головой. Далее видно, как люди бегут к нему на помощь, но Минсок брезгливо отталкивает их, самостоятельно выбираясь из ткани и продолжая свой выход как ни в чем не бывало. На середине дорожки он падает, споткнувшись о свои ноги, но затем встает и стоит на месте, прикрывая руками свое лицо. Все это сопровождается множеством снимков и вспышек со всех сторон. Ему плохо. Он снимает с себя злосчастный бирюзовый пиджак и бросает его прямо в толпу, быстро уходя из поля зрения. На этом съемка прекращается, а репортер в новостях продолжает комментировать данную проблему. — Что думаешь об этом? — спрашивает тихо Чен. — День не задался. С каждым бывает. Тао продолжает есть, но уже что-то осевшее чернотой в его сердце мешает ему спокойно воспринимать все происходящее. Чондэ тем временем сидит не двигаясь и смотрит в одну точку перед собой. — Что случилось? — Я думаю… нет, — Чен качает головой и касается руками своих волос, — он - следующий. — В чем? — Тао догадывается, в чем именно, но продолжает не верить в очевидное. — Он болен. Уже болен. Чондэ встает с дивана и поворачивается к Тао, смотря на него больными глазами. Хуан давно не видел такого взгляда, он даже описать его не сможет, если его попросят. Чондэ больно, и он ничего не может поделать с этой болью. Люди вообще умеют справляться с ней? Когда та накатывает, когда впивается когтями в душу, когда разрывает сердце - все, что ты можешь, это лишь позволить ей сделать это. Ты не можешь остановить то, что тебе неподвластно. Не можешь остановить убивающего внутри тебя монстра, который изголодался по твоим чувствам и которому нужно только одно: склонить тебя, сломать тебя, убить тебя. Тао бледнеет и откладывает еду в сторону, чувствуя, как дрожь волной разносится по его телу. Тао не хочет этого. Но его никто не будет спрашивать. — Что у него? — Нервная анорексия. Булимия. Я не уверен. Что это? — Чен теряется и начинает оглядываться по сторонам, бормоча себе что-то под нос. — Это как-то связано… они связаны. Или же нет? Минсок нормальной комплекции, что не так? Тао? Что с ним будет, что… Тао чувствует, как вязкий страх за самого себя сползается сгустками где-то в районе горла и пытается выбраться наружу. Он наблюдает за паникой своего друга и сам не замечает того, как начинает паниковать: как тонкие пальцы перестают держать палочки, как те падают прямо на пол, как руки и ноги предательски трясутся, как зубы стучат друг о друга. Холодная дрожь полосами, словно удары хлыста, бежит по спине, и он вздрагивает, когда Чондэ оказывается у его лица и смотрит на него так ясно и проницательно, что: — Я увидел его, — шепчет он, приседая на корточки. — Три дня назад его жизнь рухнула. — Почему? — Тао сглатывает от страха: он не понимает, чего боится больше - Чондэ или же надвигающейся болезни? — Кто-то… кто-то сломал его. В тот день, когда он сорвал показ. Кто-то сказал ему о том, что он страшный, я не уверен… Чондэ садится на диван рядом с Тао и обнимает себя за колени, пряча в них голову. Он боится. Его трясет. Он понятия не имеет, что делать. Что им, блять, теперь делать? — Надо перестать паниковать, — говорит Тао. — Я бывал в разном дерьме, это не исключение, но… скажи мне: как ты все это понял? Чондэ поднимает на него затуманенный взгляд и слабо улыбается. — Я же говорил, что понимаю чувства других. — Как ты узнал, чем он болен?! Чен молчит и закрывает глаза. Он слышит, как часы на стене мерно отбивают свои секунды. Он слышит, как Минсок ненавидит себя, стоя у зеркала. Он слышит, как таблетки одна за другой направляются прямо в его желудок. — Это сложно объяснить, Тао, просто поверь мне. — Как я могу тебе верить? От этого же будет зависеть моя дерьмовая жизнь! — Я знаю! — срывается Ким на крик. — Именно поэтому я хочу помочь тебе. Поверь мне! И даже шум телевизора и мелодия звонка на телефоне не могут заглушить собой все эти поганые чувства, которые превращаются в жужжащий рой и нависают над парнями. Иногда кажется, что они осязаемы. Вырвать бы к чёрту, нахрен, совсем. Да только как? — Хорошо, допустим, — голос Тао срывается, — допустим, он болен. Что ты прикажешь делать? Мы два абсолютно разных человека, и это “абсолютно” настолько абсолютно, что я просто в шоке с того, как такой кретин мог мне достаться. — Я понимаю. — Нет, ты не понимаешь, — Тао выключает телевизор и сбрасывает надоедливый звонок. — Всегда, совершенно всегда я был с теми людьми, которые в чем-то были на меня похожи. Хоть в чем-то, мать их. Даже тот Чанёль, потерявший любимую девушку. Он был одинок, понимаешь? Я тоже одинок. А Чунмён? Друг моего детства, человек, который пытался лишить себя жизни. Я тоже пытался. А Исин? Исин живет один, живет своей жизнью. Я тоже живу своей жизнью. А Бэкхён? Бэкхён сломлен и никому не нужен. Я тоже никому не нужен. — А я? Тао останавливается и вздрагивает. Чондэ смотрит на него в нерешительности, и тот замечает, как в уголках его глаз собираются слезы. Почему ты вдруг?.. — Ты? — Что ты скажешь обо мне, Тао? — Ким встает с дивана и медленно приближается к нему. — Ты тоже считаешь, что мы с тобой похожи? — В детстве… — Сейчас. Чондэ останавливается перед ним, и Тао опускает глаза. Чондэ ниже его и поэтому видит этот взгляд. Видит эти потерянные глаза, этот слепой страх, дымом оседающий в них. — Я завидую тебе, Тао, — говорит Чондэ совсем тихо. — Завидую твоей болезни. Завидую всему дерьму, что случается в твоей жизни. Ты не поймешь меня. Если бы ты понял меня, то в очередной раз попытался себя убить. Ты никогда не поймешь этого. Не поймешь то, через что я прохожу. Я так завидую и я так рад, что именно тебе досталась вся эта хрень с болезнями различных людей. Чондэ отворачивается и уходит из гостиной, в то время как Тао продолжает стоять на месте и не понимать, почему его лицо мокрое от слез, которых до этого не было. Чондэ знает, что Тао его не понимает. И он надеется, что никогда не поймет.

✢✢✢

Если бы Тао попросили перечислить всех, кого он спас за свою жизнь, то он бы не смог этого сделать. Таких людей было огромное количество и все они были разными. Это были и взрослые, и дети, и парни, и девушки. И всех их он вытаскивал из таких болот, что любая спасательная команда бы позавидовала. Только… Тао не помнит их. Тао не помнит всех. Он помнит только нескольких человек. Чондэ, Чанёль, Чунмён, Исин и Бэкхён… Эти люди не выделялись ничем таким, что бы заставило их помнить. Но Тао помнит и не может забыть. И он понятия не имеет - почему. Почему кто-то значит для него больше, чем другие? Почему эти люди стали для него так близки? Почему он вообще не перестает о них думать? А Чондэ? Спустя столько времени он вернулся и предложил Тао свою помощь. Почему Тао не вырывается и не бежит в свой угол, как он всегда это делал? Почему принимает то, что не должен? Почему ты доверяешь ему, а? Всего за месяц этот человек стал ему ближе всех, кого он знает. И от этого становится страшно. Становится страшно потому, что боязнь потерять возрастает с бешеной скоростью. Что если я потеряю его? Что будет? И Тао не знает - что. Он не предсказывает будущего. Он не видит людей и их чувства. Наверное, именно это имел в виду Чен. “Я так завидую и я так рад, что именно тебе досталась вся эта хрень с болезнями различных людей”. Тао чувствует подступающую к горлу тошноту. Он распахивает глаза и пытается сфокусировать взгляд хоть на чем-нибудь. Но вокруг - иссиня-чёрная темнота, бледно-жёлтый свет от фонаря на улице и серо-зелёное одиночество. И даже Чондэ, спящий в гостиной, не спасает от чувства, что Тао снова один. Тао встает с постели с первым рвотным позывом. Он бьет себя по груди (будто это поможет) и пытается успокоиться. Он не знает, чем вызвано это: болезнью или его глупыми чувствами. Что бы то ни было - это страшно. И этот страх тащит его на дно. В голове заученное наизусть “что же делать?!”, когда Тао бредет в ванную, шатаясь, спотыкаясь и закрывая рот рукой. Глаза слезятся, голова трещит, а неуклюжие ноги то и дело ударяются о что-то, создавая лишний шум. Нельзя будить Чондэ. Но что же делать? Тао наконец видит ванную комнату и кубарем вваливается в нее, быстро закрывая дверь на защелку. При выключенном свете он на ощупь добирается до крана и на всю включает воду, умывая ледяной водой свое лицо. Тао смотрит на свое еле видное отражение в зеркале и думает о том, что он урод. Не только внешне, но и морально. И от этого становится очень обидно. Он садится на пол и облокачивается на крышку унитаза. Холодно. Снова холодно. А еще очень противно и неприятно от себя. От своего существования. От себя как человека. Тао вспоминает, что полгода назад он думал о смерти в этом же туалете. Странно, он думает о смерти и сейчас. Он когда-нибудь вообще прекращал думать о ней? — Кретин. Гребаный кретин. Когда ты уже сдохнешь? Если бы хоть кто-то ответил на этот вопрос, Тао был бы безумно счастлив. Чондэ завидует Тао, а Тао завидует Чондэ. По крайней мере, тот хотя бы может увидеть свою смерть. Может увидеть, как это все случится. Может увидеть, черт побери, исход чего угодно. А Тао ничего не может. И от этого тошно. Он резко открывает крышку унитаза, и его выворачивает. Выворачивает до боли в животе. До боли в голове. До боли в сердце. Как же все заебало. Как же ты заебал, Тао. И непрошеные слезы вновь градом катятся по лицу, и ему становится стыдно за себя. Стыдно за свое гребаное существование. За свою немощность. За свою убогость. Тао блюет в чёртов унитаз еще около часа, пока не содрогается всем телом от боли, пока не ощущает в своем желудке полную пустоту, пока не понимает, насколько разбито его и так слабое сердце. Он просто ложится на пол, облизывая губы и морщась от ужасного привкуса рвоты, и думает о том, что в очередной раз не хочет просыпаться. Вот бы просто заснуть и сдохнуть. Раз и навсегда.