Т.A.O.

diary of dreams – she and her darkness

✢✢✢

— Что ты наделал?! — дрожащие пальцы Тао не способны даже на то, чтобы удержать сигарету. — Ты хоть понимаешь, что теперь мы его никогда не увидим? Понимаешь, что все усугубил? Кто знает, что он теперь может сделать?! Чондэ идет чуть поодаль от Тао и выпускает в воздух серые облака никотинового дыма. На душе спокойно и хорошо, в голове только одно не укладывается: и почему этот идиот в него не верит? Неужели в Чондэ сложно поверить хоть один гребаный раз? В него никто никогда не верил, и даже Тао в этом не стал исключением. Это разочаровывает. И обижает. — Меньше волнуйся об этом, — он делает еще одну затяжку и наконец избавляется от сигареты. Вот так вот просто - словно избавляется от себя. — Я знаю, что делаю. Тебе стоит хоть раз довериться мне. Особенно после того, через что мы вместе прошли. — Да как я могу это сделать, если ты постоянно выкидываешь штучки похуже, чем все вместе взятые больные? — Тао останавливается и поворачивается к нему лицом, широко распахивая глаза. — Иногда ты пугаешь меня больше, чем все они. Но если с ними я знаю, что делать, то с тобой - нет. — Что со мной делать? — переспрашивает тот, оказываясь к нему вплотную. Он видит во взгляде Тао страх и ничего не может с этим поделать. — Может, стоит хоть раз сказать мне что-то вроде: “Да, Чондэ, я верю в тебя. Все получится”? Тао непонимающе хмурится и вновь скрывает свое лицо в темноте ночи. Оба тяжело вздыхают. — Вместо того, чтобы трепать друг другу нервы, нам лучше разойтись. Иди домой, Тао. Я зайду в магазин и куплю чего-нибудь к ужину. Тао не отвечает и уходит вперед, чувствуя на себе пристальный, грустный взгляд друга. В конце концов, Чондэ действительно в чем-то прав. Но Тао так сложно довериться кому-то. Проще подозревать всех в подлости, чем поверить в то, что тебя не предадут. Он понял это слишком рано. И слишком давно живет по этой формуле. И даже если это неправильно, Тао не изменится. Потому что это не то, что можно изменить. На улице ночь. Редкие фонари в его районе освещают собой дорогу. Тао идет по ее середине, повесив голову. Думать о чем-то совершенно не хочется. Хочется лечь в кровать и уснуть если не навсегда, то очень надолго. Хочется уснуть, чтобы больше не чувствовать ничего. И даже если сон подкинет какие-то неприятности, вроде кошмаров или моментов, где Тао счастлив, он бы все равно согласился. Потому что единственный самый страшный кошмар - это мир, в котором он живет. И его изменить нельзя. Сколько бы люди ни пытались, сколько бы ни старались, ничто не изменит того, что стремительно идет на дно. Мир погрязает во лжи, в грязи и предательстве. Самое грустное то, что во всем этом виноваты люди. Многие понимают, что что-то идет не так, но изменить ничего не могут. Это как в известном афоризме: когда летишь с моста, понимаешь, что все проблемы решаемы, кроме одной - ты уже летишь с моста. Тао с этим согласен. Но все равно остается тем, кто ничего не исправит. И даже его болезнь ни разу не особенная. Для других людей, впервые о ней услышавших, может быть. Но для него самого она остается просто отвратительным наказанием. Только за что - непонятно. Он бы хотел узнать. Что я такого сделал, раз заслужил это? Родился? Но Тао не виноват в своем рождении. Это же глупо! Есть ли где-то Бог и справедливость? — Хуйня всё это. Он подходит к своему подъезду, ищет в карманах ключи. Наконец через минуту открывает дверь и поднимается в свою квартиру. Тао чувствует себя отвратительно и мерзко. А еще всей душой ощущает знакомый холод, который, кажется, впитывается в кожу и рассасывается в крови. А та разносит его по всем сосудам, из-за чего он достигает сердца и медленно уничтожает этот несчастный орган. Тао спотыкается о ступеньку, когда кто-то проносится мимо него на лестнице. Без интереса он смотрит в спину неизвестного. И вновь продолжает путь. Смешно это. Эта ситуация описывает всю его жизнь. Не нужно быть гением, чтобы понять это. В квартире холодно, темно и пусто. Холодно потому, что открыта форточка. Темно потому, что не горит свет. Пусто потому, что одиноко. И никакой человек не исправит этого. Заполни Тао хоть всю свою квартиру различными людьми, пусть в какой-то степени и важными ему, это не исправило и не уничтожило бы одиночества. Это чувство - вязкое, тягучее и противное - въелось, впиталось в дом, во все его стены, во все окна, двери, стекла, зеркала. И никакая генеральная уборка здесь не поможет. Здесь, в общем-то, уже ничего не поможет. Да и Тао привык жить именно так. Он чувствует одиночество, когда возвращается домой. Он чувствует его на улице, в университете, на работе. Оно всегда с ним и никогда не оставляет его. Даже в моменты радости где-то в глубине души Тао осознает, что оно сидит где-то там, пусть тихое, поджидает момента, чтобы напасть, обнять и задушить. И это нормально и, быть может, в какой-то степени даже правильно. Только одно неправильно в его жизни. Это он сам. Тао закрывается на ключ и бежит на кухню. Он даже не включает свет, лишь кидается к холодильнику и начинает есть первое, что попадается на глаза. Вчерашняя купленная жирная колбаса, следом идут остатки вареной картошки, пропадающее кимчи, какой-то салат, яйца… Тао просто не понимает, что делает, но озверевшее в нем чувство голода никак не может успокоиться. Он запивает еду молоком, давится им, продолжает пить и есть. Вываливает все, что находит внутри ящиков, себе в руки, садится около холодильника и ест, ест, ест. Ест до тех пор, пока в глазах не начинает мерцать, до тех пор, пока желудок не орет истошно что-то вроде: “Ублюдок, прекрати!”, но даже тогда, сквозь отвратительные слезы и сопли, он запихивает в себя сдобную булочку с мясом. Зубы не жуют, язык перестает работать и горло просто выталкивает всю эту дрянь из себя. Тао орет то ли от боли, то ли от разочарования - непонятно - и лишь бьет себя по голове, по губам, по груди. Но и это не спасает. Ничего не спасает. Ты не спасешься. Тебя не спасут. Он слышит, как в замочную скважину вставляют ключ. Это пришел Чондэ. Недовольный и злой Чондэ, который, если поймает Тао, точно изобьет его до полусмерти или вовсе убьет. Тао подрывается с места, но поскальзывается на еде, размазанной на полу. Его начинает резко тошнить от этого зрелища. Он не может поверить в это. Не может поверить в то, что так сорвался. Это же мерзко и неправильно. Он сам мерзкий и неправильный. Когда Чондэ врывается в квартиру, то видит лишь то, как Тао закрывается на щеколду в ванной. И это сносит ему крышу. — Тао, ублюдок, перестань! — стучится он в дверь, врезаясь кулаками в знакомую деревянную поверхность. — Послушай меня! Открой! Но, конечно, его никто не слушает. — Ты идиот! Кретин! Не веди себя так! Зачем?! — Чондэ толкает дверь всем своим телом, бьет по ней, нажимает на железную ручку раз за разом, чуть ли не вырывая ее, а затем просто скатывается вниз, на колени, и продолжает орать, пытаясь дозваться Тао. — Зачем ты это делаешь?! Только из-за него? Ты когда-нибудь пытался противостоять им? Если нет, то сейчас самое время! Тао стоит на коленях перед унитазом и хочет ответить: “Да, я пытался, но это ничего не дало”, но не может, потому что ему срочно нужно избавиться от того, что он насильно запихал в свой желудок. От того, что делает его грязным, некрасивым, уродливым. Ему нужно избавиться от себя, и тогда проблем не будет. Никаких, блять, проблем больше не будет! — Заткнись! Заткнись! Не смей думать об этом! Да что ты знаешь?! Тебе всего двадцать, а ты думаешь о таких вещах. Тот, кто должен о них думать, это не ты, Тао, не ты! Кто угодно, но не ты... “Кто угодно, но не ты”. Кто угодно, но я. Только я. Ему плохо. Откровенно плохо. Он не хочет думать о том, как выглядит, но ему приходится. Потому что Тао проходит через все, через что проходит его больной - этого не избежать. И если вдруг Минсок решит убить себя - себя убьет и Тао. Он в этом уверен. Больше, чем в чем-либо еще. И если бы Чондэ мог только понять его. Мог только понять это отвратительное чувство, которое каждый ебаный день заполняет Тао с головы до пят, то, наверное, он не говорил бы тех слов, что сейчас слетают с его губ. Тао благодарен ему, даже слишком благодарен, но есть вещи, которые не изменить, как бы ты ни старался. Их просто не исправить. Одна из таких вещей - Тао. С ним ничего нельзя поделать. Тао никогда не излечится и не станет нормальным. Он просто верит в глупые заблуждения, которые не станут явью. Но даже так - жить все равно легче. Пока люди живут надеждой, они живут. Без надежды не было бы ни людей, ни самой жизни. — Даже если так, — несмело подает голос Чондэ, — даже если ты вдруг и вправду не вылечишься и весь твой мир для тебя рухнет, рассыплется, уничтожится, то знаешь что? Я буду с тобой во все эти моменты. От начала и до конца. Я пройду с тобой весь твой путь и не дам тебе упасть. Я обещаю быть рядом столько, сколько тебе понадобится чтобы понять, что ты - человек. Важный не только для меня, но и для всего мира. Ты - не просто один из семи миллиардов людей на планете. Ты - это ты, единственный и неповторимый. Ты должен жить. Должен быть. Если не для себя, то для кого-то.

✢✢✢

Когда Тао просыпается на холодной плитке в ванной, то даже не удивляется этому. Он нащупывает под собой сотовый, на котором высвечивается около сорока пропущенных вызовов от Чондэ, и смотрит время - 5:34 утра. Вода из крана полным напором бежит в раковину, брызгами попадая то на него, то на пол. Вокруг мокро, грязно и ужасно пахнет. Тао пытается привстать, но по неуклюжести поскальзывается и падает, ударяясь спиной о стену. Больше он пытаться не хочет. Сил нет. Да и чувство разочарования слишком сильное. Через час к нему вновь стучится Чен. Говорит, что пора на работу. Тао осознает это, но встать не может. Кое-как он добирается до двери и открывает ее. В этот момент Чондэ, можно сказать, буквально ловит его над полом. Он переносит его на кровать, проверяет температуру и сердцебиение. Все в норме, кроме одного - душевного состояния. Как его улучшить - непонятно. Чондэ жалеет о том, что в мире не существует для этого никаких таблеток и лекарств, ведь тогда было бы значительно проще жить. Пока ты можешь контролировать свое настроение, тебе все по силам, и это ли не залог успеха? Если не это, то что тогда? Он не знает. Ероша челку Хуана, он говорит о том, что сегодня выйдет один, но в этот момент тот ловит его за руку, слабо улыбается, выдыхая, и говорит, что еще полчаса и он вновь станет нормальным и сможет стоять на ногах. Скрепя сердце, Чондэ соглашается с этим и помогает ему во всем, в чем может помочь. Вновь готовит завтрак - легкий, чтобы желудок с ума не сошел, но и такой, чтобы он смог восполнить то, чего не хватает Тао в организме, - приносит ему чистую одежду и даже умывает его, причесывает. Тао отмахивается от всего, но в душе он благодарен ему за помощь. Сейчас, если бы Чондэ не было рядом, он бы не справился со всем сам. Поэтому в нем где-то отдаленно проскальзывает нечто, похожее на тепло. Утро на работе, как обычно, выдается сложным. Но Чондэ спокойно со всем справляется, словно работает тут уже много лет. Тао сидит в сторонке, изредка читает меню и лишь наблюдает за другом: он, словно солнышко, упорно трудится изо дня в день, чтобы подарить многим тепло. И непонятно - есть ли хоть кто-то, кто делает что-то похожее для него в ответ. Может быть, Тао является для него именно таким человеком? Но он ничего не делает - лишь изредка говорит спасибо. Тао не тот, кто способен дарить искреннее тепло кому-то, потому что он давно разучился переживать эти чувства. Он не знает их. И потому не может сделать настоящее добро для кого-то. Возможно ли, что Чондэ считает иначе? Как тогда объяснить его заботу к Тао? Хуан не понимает. От этих мыслей голова раскалывается. Ему становится грустно, что он даже сейчас так никчемен и жалок - ведь тот отрабатывает за них двоих, постоянно носится с ним, как с ребенком, постоянно спасает. — Ну-ка, перестал! — беззаботный друг вырастает у него перед лицом и подает ему в руки большой горячий стакан кофе. — Давай пей и восполняй свои силы. Видеть тебя таким хмурым не могу. “А я-то как не могу”, — проносится у второго в мыслях. — Этот придурок заявится сегодня. Будь готов. — К чему именно? — Он будет не один… — Чондэ смотрит куда-то в сторону, отпивая из своего стакана. Тао наблюдает за его странным поведением и думает о том, что тот действительно страшен в моменты проявления своей “болезни”. — Весело. Это будет весело, Тао. И что он собирается предпринять? — Мне-то откуда знать… — бурчит Тао. — Именно. Тут и я бессилен. Но будь уверен, он придет после закрытия. Тао хочет спросить у него что-то еще, но тот вдруг срывается с места и идет к другим работникам, что-то спрашивая у них и уточняя. Странный он. Чондэ очень странный. Когда он видит то, что произойдет в скором времени, на лице его появляется непонятная грусть, смешанная со смирением. И вместе с тем его карие глаза так ярко горят, что Тао готов поспорить, будто это блеск способен пробить собой само болото. И эта улыбка - она так страшна в своем грустном безумии. О чем он думает, что знает? Какова его настоящая душа?

✢✢✢

За день Тао уматывается так сильно, что ему становится стыдно. Он же ничего даже не делал. Сидел себе на стуле, пил кофе, читал меню - и как ему удалось устать, измотать себя? Чондэ за сегодня сделал столько, что ему точно можно вручить премию, и при этом он выглядит так, словно только что вышел, свежий, из душа и весь будто светится, озаряя собой саму тьму. — Это нормально, — пожимает плечами он. — Тебе сейчас не до работы. Тебе бы себя поднять. — Как тебе удается быть таким? — Каким “таким”? — Таким, что жить для тебя словно решать квадратные уравнения - особого ума не надо? — Понятия не имею, о чем ты говоришь, — смеется Чондэ, поправляя челку на лбу. Он улыбается коллегам, прощается с ними. Затем вместе с Тао они покидают кофейню и медленно идут домой. Тао вспоминает, что сейчас должен появиться Минсок, и останавливается. Чондэ следует его примеру. — Это первый раз, когда я чувствую себя таким беспомощным и бессильным, — признается Тао, усаживаясь на лавочку в парке. Он достает пачку сигарет, закуривает. Прозрачным взглядом смотрит на улетающий в небо дым. — Я благодарен тебе за все, что ты для меня делаешь, но… — Но тебе сложно принять это, да? — Чондэ становится напротив и наклоняется к его лицу. Тао дергается, не понимая этого жеста. Все тело бросает в дрожь и даже дышать становится трудно. — Я понимаю. Мне бы тоже было сложно. Чондэ лишь прикуривает свою сигарету о его. Становясь в нормальное положение, он улыбается. И Тао отпускает. Черт, это было так странно и так… интимно? — К-конечно, — мямлит он. — Я имел в виду это. П-просто… мне стыдно за то, что я не могу сделать в ответ хоть что-то. — Тебе не нужно ничего делать, чтобы быть тем, кому я хочу помочь. — Тогда почему? Тогда почему ты стоишь передо мной? Почему улыбаешься так нежно и тепло? Почему не бросаешь меня? Почему помогаешь? Почему ты, черт возьми, еще рядом? — Потому что я обещал, разве не так? Я всегда исполняю свои обещания. Я пообещал себе, что когда-нибудь найду тебя и отблагодарю за то, что ты для меня сделал. Просто прими это как должное. В этом нет ничего странного. В этом нет никакого скрытого подтекста. Еще бы… Фонари в парке тускло освещают собой маленькие дорожки. Парк Сего* расположен недалеко от дома Тао и от его работы. Очень удобное место для того, чтобы встретиться. Особенно сейчас, когда Минсок, облачившись в наряд гопника, бредет в конце аллеи им навстречу. — Мастер маскировки идет! — кричит Чондэ так, чтобы тот услышал. — Что-то случилось? Необязательно было так одеваться, ведь мне все равно некому рассказывать о таком идиоте, как ты. Тао шипит, хватая его за руку, но после, встречаясь с ним глазами, отводит взгляд. Не лезь. Это бессмысленно. Чондэ все равно сделает все по-своему. Когда Минсок, постояв на месте, оказывается рядом с ними, фонарь, что расположен около их лавочки, недоверчиво сверкает и становится тусклее. Тао лишь сглатывает и прячет лицо в толстовке. — Посмотрите, — оживляется модель, скидывая с головы капюшон. — Это отродье умеет разговаривать. Поверить не могу - какая удача. — Конечно, — Чондэ безумно улыбается, выпуская дым изо рта. — А отродье передо мной не учится на своих ошибках. Поверить не могу - какая жалость. Минсок озлобленно скалится. — Ты достал. Я тебе рожу набью, если не заткнешься. Откуда ты вообще появился в моей жизни? — Ты? — Чондэ усмехается. — Набьешь? Своими-то руками? Где тот громила, что следовал за тобой? Тао прошибает от страха. Он лишь поднимает взгляд на парней и тихо выдыхает. — Не своими, ты прав, — Минсок поправляет волосы, словно собирается принять позу и начать фотографироваться. — Мне незачем марать руки о такого грязного человека, как ты. Впрочем, тебя и человеком назвать сложно. Ошибка природы. Неудачный прототип. Небеченная версия. Сам выберешь или помочь? Тихий смех разносится словно отовсюду. Тао чувствует его всем своим телом. Страшно. Он впервые видит Чондэ таким. Ему действительно страшно. — Ты смешной, — выкидывает сигарету, наступая на зажженный кончик подошвой кроссовка - топчет, словно козявку, жестоко растирает табак и фильтр об асфальт. — Я это сразу понял. Только… одно не дает мне покоя. — И что же это? — выплевывает тот, стараясь не обращать внимания на то, что Чондэ делает с сигаретой. — То, что такой эгоистичный ублюдок морит себя голодом из-за неуверенности в себе. Раз - и словно весь свет вокруг перестает светить. Раз - и словно весь кислород пропадает из воздуха. Раз - и словно в мире никого больше не остается. — Ч-что?.. — Ты не понял? Это я о тебе говорю. Посмотри на себя, — Чондэ приближается к нему вплотную, оглядывает с ног до головы. — Ты такой знаменитый. Зарабатываешь своим именем. Многие тебя хотят, причем во всех смыслах. А потом… потом кто-то говорит тебе, что ты убогий и страшный. И что тогда случается? — О чем ты говоришь? Я не понимаю… — Минсок отступает назад и спотыкается - Чондэ ловит его за кофту. — А потом наш тщеславный мальчик ломается прямо на глазах у всего мира. Щелк - и перестает светиться. Грустная история, не так ли? Ты такой уверенный на глазах у всех, считаешь людей вокруг себя ничтожествами и уродами, но вдруг оказывается, что ты ничем от них не отличаешься! Ты такой жалкий и такой сломанный. Стоило кому-то лишь пошатнуть твою самооценку, как ты взял и убил ее. Какая жалость. Минсок хочет сказать: “Откуда ты узнал?..”, но молчит, не в силах даже открыть и рта. — Откуда узнал? — читает мысли. — Ну, я наблюдал за тобой. Наблюдал за тем, как слабый человек старается выглядеть сильным. У тебя неплохо получалось до этого времени. Однако теперь каждый день для тебя - сплошное мучение, и ты ничего не можешь с этим поделать. Ты не понимаешь, что сам виноват в этом. Ты сам загоняешь себя в могилу. Именно ты, а не кто-то, кто сказал тебе о том, что ты неправильный. Минсок молчит, но при этом не отводит от него взгляда. И сам Чондэ не может ничего прочитать в этих глазах. “Ты серьезно? Эй, ответь что-нибудь. Хоть что-нибудь”. — Нечего сказать? — рука почти сжимает горло, когда Чен хватает его за воротник кофты. Его бесит. Бесит этот придурок. Его молчание просто выводит парня из себя. — Верно, нечего. А все почему? Потому что я сказал правду? Слабые люди такие жалкие, когда раскрывается их натура! Я в жизни не видел убожества хуже, чем ты! Убожества хуже, чем ты. Убожества хуже… Убожества… Ты такое убожество, поверить в это не могу. Кулак Минсока врезается прямо в уродливо искривленные губы Чондэ. Да с такой силой, что голова второго опасно запрокидывается назад. Чондэ в шоке выпускает Минсока из хватки и, спотыкаясь, отходит от него на некоторое расстояние. Он касается пальцами своего лица и случайно размазывает по подбородку кровь. Еще несколько капель стремительно летят вниз, падая прямо на его кроссовки. — Замечательно! Когда Чондэ уже бежит на Минсока, а второй заносит руку для повторного удара, Тао врезается в обоих парней, из-за чего они оба отлетают от него и падают прямо на землю. Вокруг подымается пыль. И, кажется, проходит целая вечность, прежде чем раздается голос: — Что вы делаете, идиоты?! Минсок и Чондэ смотрят в искаженное от боли лицо Тао и не могут поверить. Только что они оба готовы были убить друг друга. Просто ни за что. Зачем? — Зачем? — повторяет тот, утирая рукавом толстовки слезы. Тао задыхается от скопившихся в нем эмоций, ведь они просто лезут наружу. — Разве так можно? Действительно. И аргумент “он начал первый” здесь не спасает. Никого. — Чондэ, ты… — Тао смотрит в удивленные глаза друга. Смотрит на разбитые нос и губы. Смотрит, как кровь марает собой его лицо, шею и одежду. — Ты просто идиот. А затем они оба остаются наедине друг с другом. Потому что Тао, убегая, скрывается где-то в конце этого парка. Потому что он просто сбегает, забирая с собой всю их горечь и все их обиды.

✢✢✢

Когда Тао приходит в себя, то понимает, что он потерялся. Оглядываясь по сторонам, Хуан отмечает лишь то, что находится недалеко от реки Ханган. Это не плохо. Сбрасывая входящие звонки друга и выключая к чертовой матери сотовый, он спускается по склону и бредет вдоль воды, думая о том, какая она… ...манящая. В темноте ночи река выглядит так, словно зовет к себе. Вода переливается в свете фонарей Сеула и, кажется, всего мира. Останавливаясь, Тао присаживается на корточки и смотрит вниз. Он видит в отражении всего себя. Всего себя - сломленного, разрушенного, убитого. И только Ханган как-то ободряюще ему улыбается, размазывая в себе черты его лица. Словно: “Пожалуйста, не смотри на себя, если тебе так больно. Пожалуйста, не плачь больше”. Но Тао плачет. Плачет навзрыд. Падая на колени, он почти опускает лицо в воду и кричит. Кричит так громко, что пробегающие мимо люди, которые вышли вечером на пробежку, шарахаются от него в стороны. Он задыхается в своем крике, давится речной водой, бьет по ней руками и… успокаивается. Хуан откидывается на траву и смотрит в небо, думая о том, что, возможно, где-то там кто-то абсолютно так же смотрит на него в ответ. И это странное чувство не дает ему полностью утонуть в мерзком, ледяном одиночестве, засасывающем его в себя уже давно. И кто бы ни появлялся в его жизни, он все равно остается наедине с самим собой. Потому что никто не способен забрать всю его боль, все его страдания себе. Потому что это никому, кроме него, не нужно. Неожиданно ночное небо застилает собой окровавленное, недовольное лицо Чондэ, который… …ничего не говорит и лишь ложится рядом, запрокидывая руки за голову и поддерживая тишину, созданную Тао. — Мне иногда кажется, что ты найдешь меня даже в глубинах Ада, — старается пошутить он, поворачиваясь лицом к Киму. — Тебе не кажется, — обнажает тот испачканные кровью зубы в широкой улыбке. Они смотрят друг на друга. Глаза в глаза. Между ними меньше метра расстояния. Но обоим кажется, что они еще никогда не были так близки. Что они еще никогда не… — Обещай мне, что ты забудешь сегодняшний день, — шепчет Чондэ. Неожиданно для себя Тао словно машинально отвечает: — Обещаю. И расстояние между ними сокращается до нескольких миллиметров. Его разбитые губы осторожно касаются губ Тао, и это, черт возьми, схоже с тем, как если бы он разом забрал все его страдания себе. Чондэ неумело целует Тао, одной рукой крепко вцепившись в рукав его толстовки. Его дрожащие глаза закрыты, а дыхание в мгновение становится тяжелым и неугомонным. Но в душе он чувствует себя так, будто покоряет ебаную вершину Эвереста, и если бы его спросили, каково это, он бы ответил - потрясающе. Тао чувствует на губах привкус крови, но даже это не заставляет его открыть глаза. Открыть глаза и посмотреть на того, кто впервые с такой нежностью и любовью целует его губы. Кто впервые, не требуя чего-то взамен, делает такое с ним. Кто впервые, кажется… — Помнишь? Забыть этот день. Чондэ давно отстранился от него и теперь улыбается. А затем говорит что-то про Минсока, кажется, о том, как они разрешили проблему и мирно разошлись. Но Тао больше его не слушает. Потому что в голове только Чондэ, Чондэ, Чондэ и его поцелуй, перевернувший в нём душу. Перевернувший его мир верх тормашками и поставивший его, кажется, на ноги.

✢✢✢

Тао узнает о плане Чондэ через несколько долгих дней. Он заключался в том, чтобы раздавить такого человека, как Минсок, и тем самым заставить его вновь подняться на ноги и бороться за свою жизнь. За себя самого. Именно Минсок и никто другой должен был сделать это. Благодаря Чондэ он наконец понял, что именно его собственная неуверенность в себе пыталась погубить его. Он понял, что жесткие диеты, сброшенные килограммы и булимия - далеко не выход и счастье. Выход там, где его видно. И он не видел себя все это долгое время. Минсок приходит в Старбакс каждый день и каждый день уходит, кидая в Чондэ презрительные взгляды. Как оказалось потом - они больше ни разу не перекинулись с ним словами, но оба учли кое-что важное для себя. Чондэ наконец понял, что Минсок - сильная личность, иначе бы он не был таким, какой есть сейчас. А Минсок понял, что люди, вроде Чондэ, это именно те люди, которые имеют большой жизненный опыт и которые знают, как справляться с проблемами. Теперь он понимает, что тот хотел не унизить его, не убить, а просто помочь таким жестоким способом. Но даже несмотря на это, он все еще недолюбливает этого гада, когда встречается с ним глазами. — Ты понимаешь, как сильно мы рисковали? — спросил как-то Тао, кажется, в тот самый вечер, когда они вернулись домой после пребывания на реке Ханган. Тогда Тао, намочив ватку перекисью, осторожно касался ею разбитых губ и носа Кима. — Не-а, — пожал плечами тот и зашипел от боли. Тао укоризненно взглянул на него и подул на ранки. — Но зато что мы имеем? — Имеем идиота, который совсем не ожидал получить по ебалу, — засмеялся Тао. — Тут ты прав. Чондэ действительно рисковал. Рисковал не только собой, но и Тао. На тот момент их последней встречи с Минсоком он понятия не имел, чем закончится ни эта стычка, ни этот день. Но то, как все разрешилось, радует его если не ежесекундно, то точно ежеминутно. Минсок вновь вернулся в свою обычную жизнь. Теперь показы одежды не казались ему чем-то страшным, вроде конца света. Он делал ошибки, но уверенно шел вперед, исправляя их. Конечно, он все еще оставался заносчивым эгоистом, но теперь он понимал, в чем проблема. Вскоре Тао забыл о том, что значит переедать. Он больше не ночевал у унитаза и не не спал ночами, боясь не дойти до ванной. Теперь, когда он смотрел на себя в зеркало, то видел там обычного Цзытао, который точно справится со всем, что ему предначертано. Но так или иначе - ни в чем нельзя быть уверенным до конца. Ким Минсок (Сюмин). Диагноз: нервная анорексия, нервная булимия.

♪♪♪

29 ноября 20** года. 23:59. — Забирайся быстрее, — кричит один парень другому. Второй улыбается ему и перепрыгивает через закрытую дверцу авто, падая на переднее сиденье. — Поосторожнее с моей крошкой. Я ее больше тебя люблю. — Ты жесток, детка, — он закидывает в рот пару фруктовых жвачек и, облокачиваясь на кресло, смотрит в звездное небо над головой. — Через сколько мы будем в Сеуле? — Если ты не будешь мне мешать, то через пять часов, — задумчиво загибает пальцы его напарник. — Но, зная тебя, мы справимся часов за восемь. — Ты хотел сказать десять, не так ли? Он звонко чмокает недовольного водителя в пухлые губы и пьяно хихикает на его замечания о том, чтобы он перестал пачкать его любимый белый Ламборджини. В конце концов водитель сдается, отпихивая от себя надоедливого, но любимого парня, и уже мчит во всю по широкой ночной пустой трассе. Вокруг только тишина и ветер, развевающий их волосы. Вдали и сзади ни одной машины, и кажется, что они единственные живые люди на всей чертовой планете. Луна приветливо освещает собой дорогу, разгоняя мрачные мысли. Тихая музыка согревает сердце, а горячий кофе - желудок. Если бы их спросили, есть ли в мире что-то прекраснее таких моментов, то они бы однозначно ответили твердое “нет”. Потому что мчать на прекрасной тачке вместе со своим любимым прямиком в Сеул на гастроли - это действительно то, чему каждый может позавидовать. Особенно если вокруг вас ночная красота степей и моря, приглашающего искупаться в своих пенистых объятиях. — Я люблю тебя, детка. — И я тебя, идиот. Прямо как в слащавых романтических комедиях. Они всегда имеют этот скверный хороший конец. Всегда все счастливы и улыбаются так, словно их лица треснут от этих широких улыбок. Везде розовый, голубой, желтый и оранжевый цвета. Везде солнце, чистое небо и цветы. Везде, но не в их случае. Через несколько часов белый Ламборджини переворачивается в воздухе, и, при столкновении с железной перегородкой моста, капот автомобиля превращается в груду металла. Все ранее яркие до этого цвета перетекают в один единственный. В кроваво-красный, пятнами оседающий на их жизнях.