Т.A.O.

Чондэ сидит на высоком стуле в Старбаксе и, подперев щеку рукой, без интереса листает какой-то дурацкий журнал о моде. Он пьет кофе из большого пластикового стаканчика и иногда бросает взгляд за окно на улицу, где проезжие машины обливают слякотью друг друга и серыми массами собираются около светофоров. За его спиной суетятся коллеги, но у него сегодня выходной, и ничто не должно беспокоить его больше, чем собственная больная голова. И жить ему с тех пор стало очень страшно. Этот огромный город по ночам превращается в дикого зверя, готового в любой момент разорвать на клочки такого неудачника, как Чондэ - он старается никуда не выползать в это время суток. Но и по утрам ситуация не меняется: вместо города зверями становятся люди, и Ким готов поспорить, что не видел в жизни никого ужаснее. Иногда кажется, будто ты родился не в том месте и не в то время. Сорок второй день бессмысленной жизни в Сеуле в квартире того, кто его оставил, бьет Чондэ по затылку и усмехается: ты, что ли, думаешь, что он вернется? И Киму становится стыдно перед собой за свои же мысли: да ты идиот, раз на что-то надеешься. Поэтому сейчас, выбрасывая стакан из-под кофе в мусорный контейнер, он, наверное, все же перестает. Как будто перестать надеяться - раз плюнуть. В бесконечной суете сеульской толпы он чувствует себя самым одиноким и ненужным обывателем этого мира. И люди, вечно куда-то стремящиеся, пугают его и по ночам не дают уснуть, словно он один из них. Но это не так, совсем не так, Чондэ тошнит от тех, чьи глаза он видит каждый день, а все потому, что среди них нет нужных и любимых. Наверное, нет ничего хуже, чем быть пустым местом для самого дорогого тебе человека. И если бы ты только изначально им был, смеется он сам с себя. Чондэ вспоминает то, как в нём нуждался Тао, и считает совершенно странным тот факт, что его выбросили. Выбросили в тот момент, когда, вероятно, больше всего нуждались. Что руководило тобой, Тао? Почему ты поступил так? Однажды Чондэ проснется без этой дурацкой боли в голове и в сердце. Однажды он действительно сможет выдохнуть и дышать спокойно. Однажды он выпрямит спину и сможет пойти вперед. Да кого ж ты, блять, обманываешь? Чондэ ненавидит свой дар за то, что тот уже показал ему человека, которого Ким никогда не забудет и всегда будет любить. И почему им стал Хуан - он не знает, но с судьбой решает не спорить. Спускаясь по лестнице в знакомый ему переулок, Чондэ лишь выдыхает и жмурит глаза. Но по открытию понимает, что находится в совершенно другом, незнакомом ему месте. И мерзкий страх, словно паук, лапами охватывает все его тело. Чондэ уже знает, что это, и потому не пугается - продолжает со скукой наблюдать за чьей-то случайно пойманной судьбой. Иногда такое бывает: чем больше Ким рассеян, тем слабее его способности сдерживать свою болезнь. Но в этот раз все почему-то иначе. Солнце приветливо освещает занесенную прелыми листьями асфальтированную дорожку, на которой он стоит и оглядывается по сторонам. Дует озорной ветер, уносящий вдоль тротуара сухие веточки, поднимающий в воздух разноцветные обертки от жевательных дешевых конфет. Наступает вечер, прячется вон за тем фиолетовым домом, все ближе и ближе, словно смерть, подступает к нему вплотную. Чондэ оборачивается назад и замечает мальчика, сидящего в одиночестве на краю песочницы. Он без интереса перебирает палкой сырой песок, рисуя на нем замысловатые кривые узоры, давя редко появляющихся среди мелких песчинок муравьев. Мальчик ежится от осеннего холода, обнимает себя руками, но так и не встает и не идет домой. Вскоре фонари, расположенные вдоль дороги, загораются яркими вспышками, и людей вокруг становится в разы меньше. Чондэ делает шаг вперед, но его опережают. Он видит, как к тому мальчику на всех ногах несется Хуан. Почти спотыкается и падает, но продолжает кричать это глупое "Чен" и "как дела?". И тогда Ким всматривается в этого ребенка и наконец видит в нем себя. Это он. Он в детстве. Но почему вдруг Ким видит свое прошлое? Дети о чем-то переговариваются и не спеша идут домой. Ким ступает за ними, пытаясь вслушаться в разговор. — И я такой: “Бам!”, и он отлетает в сторону, представляешь? Он еще злее стал, чем раньше! Я думал, ну точно теперь умру. Уже планировал бегать по корту. А потом взял себя в руки и продолжил драться. Я сказал себе: "Тао, если ты не выиграешь, то никакого счастливого дня рождения", и я выиграл! Ким улыбается этому детскому лепету, но почему-то не наблюдает той же радости на своем лице в прошлом. Напротив: лицо мальчика с каждой минутой бледнеет, и не ясно, с чем это связано. Тао вдруг останавливается и вырывает из рук Чена маленький сотовый телефон. Ким почти врезается в них и любопытно наблюдает за тем, что делает Тао. — Дай сюда. Я сам позвоню, не беспокойся. Тао находит нужный контакт, на котором ярко высвечивается "Мама", и нажимает на кнопку вызова. Стоит ему это сделать, как Чондэ чувствует резкую боль в голове и его выбрасывает назад. Выбрасывает назад прямо на гребаную улицу Сеула 17 февраля 2014 года. Он стоит на коленях в мокром снегу и пытается сделать все, чтобы этот гребаный туман исчез из его головы. Чтобы он больше не присутствовал там, в своем прошлом, чтобы не видел того, что увидел. Люди, снующие по улице позади него, даже не обращают на парня никакого внимания. Может быть, это все потому, что для них, - для обычного мира, - его давно не существует.

◈◈◈

— Как твоя рука? Тао вопросительно хмурит брови и старается отвести взгляд от надоедливого блондина, что целый день не отходит от его кровати: то воды подаст, то таблетку, то поесть сделает. Словно какой-то заботливый муженек. Но ведь Тао даже не просит от него чего-то подобного. — Нормально, — спокойно отвечает он, совершая различные действия недавно сломанной конечностью. К счастью, та почти не болит. — Почему ты спрашиваешь, будто тебя это волнует? — А почему не может волновать? — как бы невзначай интересуется О, плюхаясь на свою кровать и подминая под себя подушку с одеялом. Он находит где-то под простыней пульт и врубает телевизор на полную громкость. — Я, может, месяц ждал момента вернуться сюда и увидеть своего нового соседа. А ты тут как тут, еще и поломанный. Он смеется, и его смех бархатом касается слуха. Но Тао вовремя ловит себя на мысли, что это ни хрена не смешно. — Какое тебе дело… — О, есть небольшое дело! Спасибо, что напомнил, — парень мигом разворачивается к удивленному Тао и почти вплотную приближается к его лицу - какого черта кровати расположены так близко?! — Как насчет того, чтобы немного изменить твой стиль? — Что?.. — Начать хотя бы с твоих волос: ты когда вообще в последний раз смотрелся в зеркало? Ты себя видел? Тао думает уже обидеться на его слова и не отвечать, но тот продолжает: — Не подумай, что я желаю тебе зла или что-то типа того, но давай взглянем правде в глаза. У тебя есть все, чтобы стать идеальным парнем, — Сехун подпирает щеку рукой и улыбается, из-за чего его хитрые, вечно ничего не выражающие глаза превращаются в два полумесяца. — Меня это не интересует. — Врешь. Тао вздрагивает от интонации его голоса. В голове четко всплывает момент из клуба вчерашнего дня: тогда Сехун сказал то же самое и тем же тоном. — Итак, какую бы стрижку ты хотел? Цвет волос? Сехун просто издевается. Но Хуан сдается: спорить с ним бессмысленно. Все последующее время они проводят рядом на одной кровати, обсуждая ту или иную мужскую прическу и цвета волос. Сехун ведает Тао свои истории о том, как он с пятнадцати лет стал экспериментировать со своей внешностью и как только сейчас добился идеала. Он уверенно говорит ему, что все получится и что все не может не получиться, потому что у Хуана якобы отличные данные, их просто нужно подкорректировать. — Если тебе не понравится, то… — он задумчиво прикладывает палец к губам и смотрит вверх, — то заберешь мою любимую одежду или отрежешь несколько прядей моих волос, идет? Тао с легким смущением пожимает его протянутую ладонь и вдруг обращает внимание на свой мигающий телефон. Звонит Чондэ. Он вскакивает с кровати и берет тот в руки, раздумывая - ответить или нет. Взгляд беспокойных, потерявшихся глаз останавливается на почему-то серьезном, сердитом Сехуне и замирает. — Не смей этого делать. Тао читает на его губах: не смей, не смей, не смей, и рука непроизвольно, сама, словно так нужно и правильно, нажимает сброс. Экран гаснет, имя Чондэ в последний раз светится на дисплее, и вскоре все затягивает мрак. — Прошлое нужно оставлять в прошлом, Тао. Как бы ты ни хотел к нему вернуться. О встает с постели и, ничего не говоря, выходит за дверь их квартиры.

◈◈◈

Тао думает, что наведаться к Хани сейчас будет самым верным решением в его жизни, поэтому он не спеша движется вдоль дороги к дому, где живет девушка. И хотя он не знает адреса, зрительная память все еще остается его верным другом. Попутно он рассуждает о словах Сехуна и почему-то соглашается с ними. Тао пусть и неосознанно, но действительно живет прошлым, и он не знает, кого винить в этом, и если себя, то стоит ли? В его прошлом заключен момент, который изменил изуродовал его жизнь, а он до сих пор не знает, можно ли было избежать такой судьбы. Можно ли было избежать того самого дня, той роковой встречи? Как все так получилось, что ни в чем невиновный 12-летний ребенок стал, по сути, греховным спасителем? Греховный спаситель… Тао останавливается посреди дороги и чувствует нечто ностальгическое в своей душе. Но он не может понять, что это такое. Как будто было что-то несущественное, но изменившее его напрочь, и он просто не помнит что. Как будто Тао забыл что-то очень важное… Это как забыть себя, например, или Чондэ. Такое возможно? “Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, позвоните позднее”, — слышит Тао из трубки и понимает, что любые дальнейшие попытки дозвониться до Хани будут бессмысленными. Самое отвратительное то, что он ни черта не помнит со вчерашнего дня. Воспоминания лишь обрывками запечатались в его сознании: вот она тащит его в клуб, вот он сидит один за барной стойкой и норовит свалиться со стула, вот он блюет в туалете и разбивает голову об угол кабинки, вот он Сехун, который… Тао совсем ничего не помнит из их разговора. Помнит только то, что тот целовал его, и после, кажется… Точно, их увидела Хани. Тао резко переходит на бег и минут через пять останавливается у ее дома. Он тяжело дышит, поднимаясь к ней на этаж, и замирает в шаге от ее двери. Пальцы словно прошибает током, когда он тянется к звонку. Что он ей сейчас скажет? “Прости”? Прости за то, что я целовался с твоим бывшим в туалете после всего, что ты для меня сделала? После всего, что ты мне сказала? После твоей искренней веры в то, что Чондэ любит меня, а я - его? С каких пор Тао стал поступать как гребаный мудак? С самого детства или только недавно? Так или иначе, думать об этом не имеет никакого смысла, поэтому он торопливо жмет на старую кнопку, которая грозится попросту отвалиться. Но ему плевать. Потому что сколько бы он ни стучался, сколько бы ни бил кулаками по двери, сколько бы ни звал девушку по имени - ему никто не откроет. Потому что открывать больше некому. Тао садится на корточки, проводит рукой по полу около щели - оттуда дует холодный и мёртвый ветер. И прижимаясь ухом, Тао слышит только удручающую тишину и надрывно стонущий ветер. И ничего другого, совсем. Он садится спиной к двери и притягивает к себе колени - опоздал. И мысли никакие другие не лезут, вроде тех, что, может быть, Лу просто вышла в магазин и скоро вернется. Нет. Она не вернется. Хуан почему-то совершенно точно в этом уверен. Поворачивая голову в сторону и переводя взгляд на пол, он видит что-то вложенное между петелькой и стеной. Что-то очень маленькое и неприметное. И, конечно же, сразу все понимает.

“Вряд ли ты вообще появишься у моей двери и, тем более, найдешь это, но не смею не проститься с тобой. Тао, мне жаль. Я всегда была человеком, который слишком часто доверял людям. С возрастом я поняла, что это, наверное, моя особенность: до последнего верить в чудо, верить в то, что меня не предадут, что я нужна, что действительно кому-то интересна. Я всегда верила в человечность людей, несмотря на то, как они поступали. Я искала их поступкам оправдания. Всем, до последнего. А Сехуну так и сразу придумала: видно, я просто не та, и он не виноват. Я бы хотела навсегда вырвать из себя эту гребаную особенность, потому что она уже много лет разрушает мою жизнь. Я спать не могу спокойно, постоянно думаю о тех, кто меня оставил, и ищу причины этого в себе. Таким образом, я себя ненавижу. Ты когда-нибудь себя ненавидел? Думаю, да. Сложно встретить человека, полностью удовлетворенного своей жизнью и самим собой. Но, Тао, вряд ли ты понимаешь меня в таком случае. Потому что нет ничего ужасней, чем каждый день питаться прогнившими яблоками. Понимать, что они несъедобны, и все равно есть, есть, есть, будто это все, что ты можешь, будто это важнее воздуха. Ты, конечно, понял, что я имею в виду людей. Но, к твоему счастью, я не успела сильно к тебе привязаться. Так что, думаю, я забуду о таком человеке, как Цзытао, где-то через несколько месяцев. Но мне жаль: жаль, что ты оказался таким же, как и все остальные. Я не злюсь на тебя за Сехуна или за Чондэ. Я не злюсь на тебя вообще. Тот, кто виноват во всем случившемся, - это я. За что извиняюсь. Не ищи меня, я здесь больше не живу. И номер тоже удали, я больше им не воспользуюсь. Будь счастлив, Тао. С Чондэ или же с Сехуном - без разницы. Будь счастлив хотя бы один с самим собой.

Лу Хани”

И как можно быть счастливым хотя бы с самим собой, если ты - ходячая катастрофа? Если ты ненавидишь себя просто потому, что родился? Если ты даже не можешь помочь человеку? Тао на шатающихся ногах выходит на улицу и, запрокидывая голову назад, облокачивается спиной о стену. Идет снег. Валит огромными хлопьями ему на лицо. Да засыпь ты меня уже нахрен, думает он и, падая на колени, громко кричит: — Как же я тебя ненавижу! Лучше бы ты никогда не рождался! И ненависть эта образуется не потому, что Тао некрасив или недостаточно умственно развит, а потому, что Тао вынужден спасать всех, чтобы спасти себя. Потому что окружающие его люди - ломающиеся щиты, рушащиеся стены, пробитые бронежилеты на его теле. И иной раз парень задумывается, почему же не ненавидит их, и ответом этому служит сам он. Потому что люди не виноваты в том, что Тао навечно проклятый герой. Что он тот, на ком лежит этот никому не посильный груз, который тяжело тащить с самого начала его пути. Через некоторое время он чувствует, как оживляющий ранее холод полностью поглощает его гнилую душу.

◈◈◈

19 февраля “— Когда ты осознал, что всё кончено? Наверное, лет в шестнадцать. — И что ты сделал для того, чтобы начать сначала? Да ничего, в общем-то. Я просто жил (плыл по течению). — Хочешь ли ты попробовать еще раз? Попробовать что? — Начать все сначала? Достигнуть своей цели? Я не знаю… — Какой-то ты странный. Действительно, я же сам себе задаю вопросы!” Тао со смехом откатывается от стола и бросает ручку в стену. Он закрывает лицо руками и смеется до тех пор, пока не начинает надрывно плакать. Пока глупые слезы не скатываются за воротник рубашки, а ему не становится трудно дышать. Ты не сходишь с ума. Ты сходишь с ума. Ты не сходишь с ума. Я больше не хочу так жить. Я больше не могу так жить. Я не знаю, как жить. Что ему теперь делать, когда Хани исчезла, а ее диагноз так и не был устранен? Что ему теперь делать, когда он так далеко от человека, который мог бы ему помочь просто потому, что он этого хочет? Чондэ же ведь хочет, верно? Тао совсем не знает. Он вспоминает себя уходящего в тот день из дома и ненавидит. Ненавидит себя за то, что долго колебался у двери, не решаясь закрыть ее навсегда. Ненавидит за то, что все же закрыл ее и ушел. А ведь мог бы остаться, мог бы остаться, черт его подери, и просто вернуться в квартиру, снять с себя эту дурацкую, пахнущую одиночеством и холодом одежду, ворваться в свою же комнату, упасть на колени перед кроватью и… зареветь. Схватить Чондэ за руку и громко-громко заплакать, разбудив его. — Что с тобой? — услышал бы он сонное и волнующееся. И он бы ни за что не ответил, лишь продолжил бы целовать его пальцы, прижимая его ладонь к своему лицу. Тао чувствует такую ноющую, раздирающую внутри боль, что готов взяться за нож и вырезать ее. Ты больше никогда его не увидишь - как пожизненный приговор без права на обжалование. — Что с тобой? Тао не сразу понимает, что к нему действительно кто-то обращается, и поэтому, как только разворачивается и замечает в дверях зашедшего с улицы Сехуна, он вздрагивает. — Что ты делаешь? Сехун опускает пакеты с продуктами на пол, снимает перчатки и бросается к его столу. Берет лицо Тао в свои холодные руки и испуганно заглядывает в больные, заплаканные глаза. — Не нужно этого, — “не плачь больше”, слышит Тао. — Мы же договорились - ты и я сделаем все, чтобы исправить твое положение. — Какое такое мое положение? — всхлипывает тот, прижимаясь щекой к его руке. Сехун гладит мокрую от слез кожу большим пальцем и касается лбом его лба. — Ты обещал мне стать счастливым. Тао не помнит этого. — Ты говорил, что все может начаться заново. И этого тоже. — Ты сказал, что сделаешь все ради меня. А это - тем более. Но он целует Сехуна так, словно все помнит, словно это правильно, словно так и должно быть. Словно нет никого дороже и никого ближе. Словно он единственный, кто должен любить Тао и кому должен верить сам Хуан. Сехун, я тебя… — Где ты был раньше? Я восемь лет страдал от психического заболевания в Сеуле и продолжаю им страдать и сейчас. — Почему я не встретил тебя раньше? Я встречался не с теми людьми и не в то время. — Будешь ли ты со мной? Буду столько, сколько тебе понадобится. — Тогда я люблю тебя, Тао. Я тоже тебя люблю. Последнее счастливое воспоминание о том самом человеке с тех пор никогда не появляется в голове Хуана, и тот забывает о своем одиночестве, как о самой ненужной и бессмысленной в мире вещи.

◈◈◈

“Я всегда буду рядом - лучше бы ты этого не говорил. Я любил твой голос, убитый, болезненный, но такой родной; твои руки, крепко обнимающие за плечи, цепляющиеся за них, как за единственное, что должно и может спасти; твои губы, шепчущие постоянное, дающее надежду “ябудустобой”. Я верил и знал, я чувствовал это рядом каждый раз, когда мне было одиноко и плохо, когда так же было и у тебя. Но у меня есть ты, а у тебя есть я, и ничего не может быть более важным. Холодно, дождь накрапывает не спеша. Пустые слова не складываются в диалог, потому что в этом нет никакого смысла. Идем, зачем-то смотрим вперед и молчим, и тишина вокруг, толпы народа, бесконечное течение жизни решают все за нас. Идисюда - тянешь руки, прижимая к себе поближе. Вдыхаю родной запах, который я не слышал так давно. Хочу сказать "неуходиникудаТао", но раздирающая нутро боль не разрешает открыть и рта. Ты целуешь - медленно и неловко, и в глазах твоих на секунду проскальзывает печаль. И не зря. Последнее сказанное "берегисебя" замком крепится на ничего не чувствующем с тех пор сердце. Я всегда буду рядом - лучше бы ты этого не говорил. Ведь тебя давно нет, а я до сих пор чувствую

KCH - 2014”

Чондэ пустым взглядом пробегается по написанному только что тексту. По кривым, уродливым буквам, с которых, кажется, вот-вот начнут течь чернила, не впитавшиеся в бумагу. В дурацкую голубую бумагу дурацкого голубого дневника Тао. Он закрывает глаза, сжимая зубы, и опускает голову прямо на стол. Перед все видящими глазами вновь всплывают моменты, которых он никак не может забыть. Которые он, в общем-то, и не забудет, даже если решит постараться. Он лежит на столе, сжимая в кулаке ручку, и шепчет неразборчивое “пожалуйста, хватит”. Но Тао стоит позади него, сцепляет ниточками дурацкий дневник, кладет его сначала рядом, а потом чуть отодвигает. Садится возле на стул и будто бы обращается к Киму: — Вот и все кончено. Чондэ уже видел этот момент, но поворачивает голову в сторону, чтобы еще раз посмотреть на Тао, пусть и прозрачного, пусть и ненастоящего. — Я хотел бы быть рядом, но я не могу. — Потому что ты болен, — шепчет Чондэ, и из его глаз текут слезы. — Потому что я болен, — так же тихо говорит Тао, складывая руки в замок. — Если я когда-нибудь вылечусь, то обязательно вернусь в этот дом. Обязательно найду его и расскажу все, что занимает мою больную голову. Только бы… — “…он простил”, — Ким закрывает глаза. — Я прощу. Прощу все что угодно. Кроме одной вещи. Образ Хуана рассеивается в воздухе, и Чондэ ловит лишь полупрозрачную светло-голубую пыль. Таким же взглядом он прожигает свою ладонь, в которой ничего нет, и опускает ее на дневник. — Я бы мог быть с тобой несмотря ни на что, но почему ты отказался даже от этого? Чондэ листает исписанные страницы, останавливаясь то на одной, то на другой. Когда Тао заполнял их, то, верно, не задумывался о чем-либо. Ничего не значащие иероглифы то тут, то там никак не складываются в единые фразы. — Ты отказался от помощи, или отказался от меня? Он проводит пальцем по влажной странице, останавливаясь на одном обычном слове. “Греховный”. Ким перечитывает его еще раз - гре-хов-ный. И слоги въедаются в память, но не находят там себе места. Потому что их место давно заняты ими же. Потому что Чондэ уверен, что не впервые об этом слышит. Он вскакивает из-за стола, но резкая боль ударяет в голову и прижимает к полу. Ким хватается руками за волосы, но и это не помогает и не перебивает стоящий в ушах адский звон. В глазах мутнеет, и последнее, что видит парень перед тем, как погрузиться в видение, это ручку, выкатывающуюся из его раскрытой ладони. Он снова оказывается на детской площадке. Вечереет, фонари зажигаются вдоль дороги один за другим, смеющиеся дети спешат домой. Оглядываясь назад, Ким не видит ни одного знакомого, и уж тем более самого себя на краю песочницы. — Чен! — раздается вдалеке все тот же радостный голос Тао. — Как дела? Перед лицом в мгновение возникает высокий подросток, и Ким не сразу узнает в нем Хуана. Мальчишка смотрит на него немного потерянными глазами, но все равно улыбается: — Я так давно о тебе ничего не слышал. Как ты? Тао торопливо пожимает ему руку и убирает с глаз челку. Чондэ замечает на лице несколько темных синяков. — В порядке… — Мне жаль за тот случай. Надеюсь, теперь у тебя все хорошо. Ведь ты мой греховный… Чондэ широко распахивает глаза, но звук пропадает, и он не слышит больше ни Тао-подростка, ни себя самого, ни чего-то еще из окружающего пространства. Он так и продолжает стоять на месте от шока, сжимать грубую ладонь Тао и наблюдать за тем, как губы Хуана, должно быть, произносят очень важные для него слова. Через минуту он снова оказывается в полусогнутом состоянии на кухонном диване в сеульской квартире. 2014 год, 21 февраля, 22:53. Чондэ скатывается на пол, ударяясь об угол головой, и наконец понимает. Понимает, что все эти видения складываются в его голове не просто так. Понимает, что прошлое что-то настойчиво пытается ему сказать. Что все эти случайности, все эти слова, все фразы Тао… С этим определенно нужно что-то делать. С этого момента Чондэ начинает хоть и медленно, но все же двигаться вперед, забывая о своем одиночестве, как о самой ненужной и бессмысленной в мире вещи. Ведь Ким уверен, что он каким-то образом связан с Тао. Но каким - ему предстоит еще выяснить.

◈◈◈

— Выглядишь потрясающе, — доносится до Хуана восторженный бархатный голос. Он хочет повернуться назад и сказать Сехуну что-то вроде “ты лучше”, но вместо этого врезается в него лицом и, смеясь, находит чужие губы своими. — Все благодаря тебе. Сехун прижимает его к стенке кабинки и грубо целует в губы. Он стаскивает с него только что надетый броский пиджак какой-то шибко дорогой фирмы и улыбается, произнося едва слышимое “так тебе лучше”. Проводит языком по шее, пальцами зарывается в высветленные, зачесанные назад волосы, вдыхает в себя запах дорого парфюма. Такой Тао куда сексуальнее прежнего. Такого Тао не хочется жалеть. Его следовало бы опасаться. Но Сехун не позволит собой доминировать. Их рваные вздохи и полустоны прерывает звонок. Сехун недовольно отстраняется от раскрасневшихся губ Тао и кивает ему, мол “ответь”. Хуан еще несколько секунд переводит дух и залезает рукой в карман брюк, доставая смартфон и, не глядя, нажимая “принять”. — Хуан Цзытао, — четко выговаривает он по слогам, слыша на том проводе непонятные звуки. — Тао! Глаза расширяются от страха. Сехун напротив удивленно вскидывает бровь. — Тао, прошу, не сбрасывай! — почему-то орет Чондэ сбивчивым голосом - кажется, что бежит куда-то. — Это важно, это касается нас двоих! Тао сглатывает и сбегает от прожигающего взгляда О, выходя из примерочной. — По-моему, нас больше ничего не касается, — как можно тише произносит Тао, стараясь вложить в свой голос столько твердости и уверенности, сколько это вообще возможно. — Ты отвлекаешь меня, Ким. Удали этот номер. — Да послушай же ты, блять! — почти задыхается тот. — Дело не в отношениях, тупой ты придурок. Дело в том, как мы были связаны с тобой с самого начала. Ты помнишь что-нибудь из нашего общего детства? Тао ловит на себе любопытные взгляды консультантов и выпрямляется. — Ничего не помню. И на личности не переходи, пожалуйста. — Извини, — Чондэ меняется в голосе. — Не снилось ли тебе что-то странное? Может быть, что-то о детской площадке? Может быть, ты звонил во сне? — Нет. — Врешь, — грустно смеется тот. — Снилось. Тао, послушай… — Зачем мне врать тебе, идиот?! — неожиданно Хуан выходит из себя, но не успевает сказать он и следующего слова, как кто-то вырывает из его рук телефон. Тао испуганно смотрит на Сехуна, во взгляде которого читается холодная ненависть. — О Сехун, слушаю, — говорит он, прикрывая глаза. — Не смей звонить на этот номер, или еще не раз услышишь мои слова: он счастлив и без тебя. Теперь с другим человеком. Тао чувствует дрожь в руках, но О, словно ощущая это на себе, осторожно накрывает его ладонь своей. — Мне все равно, что ты хочешь с ним обсудить. Еще один звонок, и я тебя заблокирую. Всего хорошего. Сехун резко отстраняет телефон от уха и нажимает “сбросить”. Некоторое время он молчит, все еще держа его в руке, и после, сгребая Тао в охапку, идет к кассе. — Сегодня ни в чем себе не отказывай, — говорит он, холодно улыбаясь. — Неси все, что ты мерил, кроме той куртки - ее цвет ужасен. Тао согласно кивает и уходит в примерочную за одеждой, все еще думая о тех словах, которые он успел расслышать от Кима:

“Греховный спаситель”