Т.A.O.

Это произошло с ним впервые в его беззаботный двенадцатый день рождения. Родители предложили ему позвать в кино нескольких друзей со школы, и он не задумываясь взял с собой самых преданных и самых близких. В классе Тао любили практически все; он был умен не по годам, хорошо читал на китайском, усердно учил корейский, вычислял разнообразные алгебраические выражения и даже круто сочинял песни. Учителя гордились им, приписывая его имя на первую строчку лучших учеников начальных классов. Родители дома трепали сынишку по волосам, хваля за отличные отметки и другие достижения. Но, как известно, у каждого хорошего героя в сказках были свои недоброжелатели. И у Тао тоже такие были. Один мальчик, ненавидевший его всей своей (чёрной) душой. — Уйди! — испуганно закричал он, когда Тао схватил его за руку. Мальчик отнял ее и притянул к себе, незаметно гладя под рубашкой на ушибленное место. — Ненавижу тебя! Зачем решил заговорить со мной?! Тао в непонимании отстал от одноклассника, которого тоже хотел пригласить на праздник. Но тот выглядел так измученно и печально, что он не стал предпринимать более других попыток. Тао знал, что Чен - так того называли в классе - не любил его и завидовал, но все равно надеялся, что и их отношения когда-то наладятся. После отлично проведенного дня рождения Тао пошел принимать ванну. И когда он снял с себя пахнущую пиццей, попкорном и колой одежду, когда залез под горячие струи душа, беря попутно в руки мочалку, то закричал от неожиданной боли, которая, словно стрелы, вонзилась ему в тонкую детскую кожу. Тао отпрыгнул от душа и еле удержался, чтобы не упасть. Он услышал, как мать на кухне забеспокоилась и громко спросила: "Сынок, ты в порядке?", а Тао стоял и рассматривал свое тело, боясь произнести хоть слово. Тело его было усыпано болезненными красно-бордовыми синяками. Все оно было в странных царапинах и жутко болело, так, что он лишний раз боялся притрагиваться к ушибленным местам. Тао, не долго думая, сильно расплакался. И лишь один шумный плеск воды заглушал его плач. На следующий день он заметил, что синяки не пропали. Даже проявились в некоторых местах отчетливее, сильнее. Теперь тело болело еще ужаснее, и переносить эту боль было куда сложнее. Тао еле отыскал рубашку с длинными рукавами, оделся закрыто и прошел на кухню, чувствуя аппетитный запах маминого завтрака, - и хотя желания есть не было, он все-таки принялся за еду, благодарно-печально улыбаясь женщине. — Сынок, почему такой грустный? — спросила она с доброй улыбкой, вытирая руки о кухонное полотенце. Тао смотрел на нее и думал, что отдал бы все, чтобы она всю жизнь так улыбалась, и понял, что не стоит рассказывать ей о том, что у него раны на теле. Он не хотел огорчать маму. Не хотел делать ей больно. А это так... пройдет как-нибудь и само. — Все хорошо. Отец довез его на машине в школу. Тао помахал папе на прощание и скрылся за дверьми, пытаясь как можно незаметнее пробраться в свой класс и не столкнуться с кем-нибудь по дороге: меньше всего мальчик хотел, чтобы кто-то из друзей понял, что с ним что-то случилось. Когда он вошел в класс, то был остановлен озадаченной чем-то учительницей: — Тао? — спросила она, выглядывая из-под оправы огромных очков. — Чен же с тобой рядом живет, правда? Занеси ему после школы кое-что, а то снова всю неделю ходить не будет, — она стала что-то рассказывать про то, что маленькие дети слишком часто болеют и пропускают много важных занятий, но мальчик ее уже не слушал. Тао не знал, как вести себя, когда настойчиво стучал в дверь дома Чондэ. Казалось, что тут никто давно не живет: во дворе пестрели серостью засохшие молодые деревья, увядающие цветы, а дом выглядел настолько некрасивым и плохо покрашенным, что Тао стал ассоциировать это место со сценой из популярного фильма ужасов. На удивление ему открыли быстро, и вместо родителей, которым нужно было передать бумаги с какими-то важными записями и домашним заданием для ребенка, перед ним встал Чен. Чен с подбитым глазом и разбитой губой, со спутавшимися грязными волосами и без тени улыбки. Тао и охнуть не успел, когда перед его носом тут же хлопнули дверью. — Чен, подожди! Мисс Чхве попросила занести тебе домашку! Ну Чен, открой! — Тао уже почти потерял надежду и стал непонятно за что извиняться. — Если ты обижен на то, что я до тебя дотронулся, то прости! Я просто хотел, чтобы ты тоже пришел на мой день рождения. Мне жаль, что мы не ладим. Я бы хотел подружиться, правда. Мне все равно, что о тебе говорят в школе... Но все же, даже если не любишь меня, просто открой и забери эти бумажки, иначе я выкину их в мусорный контейнер! — Тао резко дернулся, когда Чен несмело показался в щели, смотря на него обиженными и одновременно ничего не понимающими глазами. — Привет! Тао что есть силы протиснулся в этот проем, кривясь и шипя от боли, но споткнулся о порог и упал, от чего все бумажки в его руках рассыпались по полу и разлетелись в разные стороны. На щеках непутевого мальчишки появился яркий румянец, из-за чего Чен вдруг громко, заливисто рассмеялся, называя Хуана полнейшим придурком. Даже несмотря на то, что мальчики впервые за несколько лет совместной учебы решили немного сблизиться, атмосфера между ними оставалась такой же напряженной и тухлой, какой и была раньше. Из-за вежливости Чондэ Тао вкусно поел и даже прошел к тому в комнату, внимательно разглядывая различные старые плакаты с изображениями супер-героев и другие игрушки, которые тот, видимо, коллекционировал. Чен чувствовал себя все время не очень удобно: постоянно ему казалось, что все это Тао делал не потому, что действительно хотел помириться, а потому, чтобы снова казаться лучше на фоне остальных учеников и родителей. Он не спеша делал в это время домашнее задание и искоса наблюдал за восхищенными возгласами Хуана, который после притих и подкрался сзади, кладя на его напряженные плечи свои ладони. — А это… у тебя откуда? — осторожно поинтересовался он. Чен резко дёрнулся и сшиб локтем стоящую на столе лампу. Тао наклонил голову вбок и внимательно рассмотрел лицо испуганного мальчишки перед ним: оно без света, кажется, почти сливалось с мягким бордовым цветом комнаты, губы были разбиты, вероятно, еще вчера, а на брови красовалась ужасная полоса, от которой точно останется глубокий шрам очень надолго. Чен молчал, шевеля губами. Он хотел ответить, хотел рассказать кому-то о том, что его гложет и что мучает, но не мог, потому что боялся того, что это может закончиться плохо. Если бы… — Ты не болеешь, Чен… — он отошел от его стула на метр и продолжил, — если бы ты болел, то вовсе не стал открывать мне. И почему твоего отца нет дома? — Чен стал хвататься взглядом за что угодно, но только не за слишком догадливого и любопытного Тао. — И это сделали не одноклассники, так ведь? Расскажи мне, пожалуйста. И вместо того, чтобы вернуться домой вовремя, Тао целый час выслушивал рассказ Чена, в котором тот постоянно пытался добиться чего-то в учебе или еще где-нибудь и порадовать своего отца-пьяницу, чтобы он не кричал на него так сильно и не бил его. Но каждый день Чена был сущим адом, что бы тот ни пытался сделать. Отец совсем спился после кончины его любимой жены, а Чен не знал, куда деть себя и свои нелепые и бессмысленные попытки стать примерным сыном, а не его подобием. Тао ужаснулся при мысли, что такое вообще возможно: как может родной человек поднимать руку на того, кого породил? Представив себя вместо Чена, Тао готов был завыть от ужасной несправедливости, которая, словно облако, нависла над Ченом и не перестает угнетать уже несколько месяцев. Даже в свой день рождения Чен получил в подарок не игрушку, а горькую пощечину, отпечатавшуюся красным следом на его щеке. — И тогда... я тебя возненавидел, — сообщил Чондэ, поднимая на Тао заплаканный, измученный взгляд: у того все в груди сжалось, будто все внутренности наружу выползли. — Он требовал от меня тех отметок, которые получал только ты. Он хотел, чтобы я стал таким же, как ты. Он хотел, чтобы его сыном был Тао, а не плакса Чен. И... И Тао обнял его так сильно, как только мог. Как только позволило ему такое же больное тело, о котором он даже забыл за сегодня. Он очень хотел, чтобы Чен тоже забыл обо всех случаях, когда папа избивал его на этой кровати, из которой после он старался не высовываться несколько дней. Он очень хотел подарить почти незнакомому мальчику частичку любви. На предложение переночевать у него дома Чен грустно помотал головой в знак отрицания. — Я справлюсь сам, — он поволок Тао за собой и выставил его на улицу, улыбаясь. — Ты иди, тебя ждут, наверно. И… не рассказывай никому, ладно? Тао шокировано качнул головой и вздрогнул, когда дверь перед ним закрылась. Он хотел было постучаться и тоже рассказать Чену свой страшный секрет, но понял, что уже поздно. В окне он увидел, как мальчишка медленно стал подниматься к себе на этаж, чтобы наверняка запереться там для защиты от задерживающегося где-то папы. Тао решил, что расскажет Чену о своих ранах позже. Но “позже” почему-то все время затягивалось, а синяки Тао стали обретать уже желтый оттенок. В один день Тао даже решил позаниматься на заднем дворе боевыми искусствами, однако из-за резкой боли, непонятно откуда взявшейся, он упал наземь и замолчал. К счастью или несчастью, он был один, и, лежа на коротко подстриженном газоне, Тао наблюдал за тем, как его руки и ноги заволакивали странные красные полосы, которые спустя какое-то время начинали ныть, отдавая неприятными ощущениями. Мальчик почувствовал на своих губах кровь и понял, что та сильно рассечена. Наконец испугавшись, он вскочил и побежал в дом, раздеваясь и становясь под душ. Однако ни раны, ни синяки, ни царапины, ни дурацкие полосы смываться не собирались. Тао хотел позвонить Чондэ на следующий день, но не успел. Избитый чуть ли не до смерти, Чондэ сам пришел к нему и попросил помощи. Попросил сделать все, что угодно. В этот же час, оставив плачущего Чена у себя дома, Тао побежал в школу и рассказал обо всем учительнице, а потом и своим родителям. Через несколько дней у отца Чена отобрали родительские права, а ребенка чуть позже усыновила мисс Чхве, которая выглядела теперь гораздо счастливее, потому что она наконец смогла ухаживать за ребенком. Чен не плакал и не просил вернуться, но уходя из своего дома, в последний раз глядя в пьяные глаза своего папы, он вспоминал о том, как была счастлива их маленькая, но хорошая семья раньше. Ему было грустно и обидно за то, что все так обернулось, но он знал, что никогда не простит папе этого поведения. Возможно, они когда-нибудь встретятся, но до тех пор пока еще слабо улыбающийся мальчик кушал вкусную кашу, приготовленную уже не учительницей, а его второй мамой. Тао, который стал считать, что поступил плохо, перестал общаться с другом, чтобы не докучать ему. В особенности ему было противно от того, что он так и не смог рассказать ему свой секрет, хотя тот поделился с ним вещью более серьезной и страшной. Через несколько месяцев по окончании учебного года его семья переехала в городок побольше, и Тао пришлось сменить школу и забыть обо всех прежних связях. Хуан все еще помнил момент, когда тем печальным вечером, после разговора с учителями и своими родителями, он вошел в ванную и увидел, что ран, синяков и царапин на его теле уже не осталось. И этот случай точно изменил Тао, который через несколько лет превратился в угрюмого и недружелюбного подростка, норовившего иной раз закатить драку или устроить шумиху в школе. Позже, когда с Тао стали происходить подобные случаи все чаще и чаще, он наконец понял, что же это такое. Теперь это была его жизнь, за которую нужно было сражаться. Потому что спасая других, Тао спасал самого себя. И изменить этого никто не мог. Ким Чондэ (Чен). Диагноз: насилие.