Т.A.O.

Тао снятся кошмары. В одном из них он постоянно убегает от своих проблем, оказываясь в одиночестве в пустой комнате. Тогда Тао понимает, что он спасен, что все в порядке. В другом из них Тао не может выбраться из той комнаты, потому что она полна людей, которые вешаются на него, словно монстры, высасывающие его душу. Тао не может сопротивляться, потому что они — проблемы. Те самые, настоящие и единственные. Он просыпается от того, что у него пересыхает во рту. Пить хочется дико, ужасно. Взгляд беспокойно проглядывается в темноту, и лишь вскоре Тао начинает видеть очертания своей детской комнаты. Он провел здесь все свое детство, обстановка ни капли не изменилась, разве что игрушки давно были спрятаны в коробки и закинуты на шкафы. Впрочем, это не мешало чувствовать ностальгию забытого ранее счастья. Детского, безграничного и веселого. Он встает с кровати и начинает шататься. Ноги не держат, поэтому Тао чуть ли не падает, но успевает схватиться за столик руками. Голова ноет, а глаза слипаются: он оборачивается назад и смотрит на свою постель. И не может поверить в то, что на ней видит.

✂✂✂

После того случая с Чанёлем Тао пришлось покинуть Сеул и отправиться за границу, к своим родителям. Циндао встретил его теплом и уютом: он не появлялся здесь со времен детства, после переезда от его первого друга Чондэ, с которого начался цикл этих странных болезней. В Циндао Тао закончил среднюю и старшую школы, а потом отправился прямиком в Корею, где родители с трудом, но все-таки смогли заплатить за обучение своего единственного сына и устроить ему там хорошую жизнь. Сами они не привыкли к таким красочным и шумным столицам, поэтому вернулись обратно и стали жить себе тихо, ежемесячно присылая Хуану деньги на питание и другие вещи. Тао не жаловался на свою жизнь и совсем не парился из-за того, что он так далеко от своих кормильцев. Нет. Больше всего на свете он боялся, что однажды что-то случится с ними и это отразится на нем. Какая-нибудь болезнь, недуг или просто хрень, которую неизвестно как он стал бы лечить, если бы это были его мама и папа. Страх заставил его попросту не скучать. Но забывать слишком сложно. Однако ему пришлось взять академический отпуск на год и уехать. Уехать, чтобы обеспечить себе и Чанёлю спокойную жизнь. Чтобы и он, и тот никогда больше не пересеклись в дальнейшем. Ни при каких обстоятельствах. Это для него стало нормой. Стало нормой убегать от своих друзей, предавать их, даже обещая, что он всегда будет рядом. Слова никогда ничего не стоят, но почему-то многие верят в них больше, чем следовало бы на самом деле. Тао не из таких. Тао, наверное, просто кретин, но по другому не то чтобы не получается, а просто нельзя. Потому что если остаться, они оба будут мертвы. Все повторится вновь. Тао не жалеет потраченного времени зря. В любом случае, за этот пропадающий год ему нужно накопить денег, чтобы не быть мальчиком на побегушках, не сидеть на шее. Родители скоро уйдут на пенсию, и с каждым годом платить за ребенка, живущего за границей, станет для них все сложнее. В конце концов, Тао должен быть чуточку самостоятельнее. Отчего-то страх, что все еще не закончилось, глубоко засел в его мыслях. Ему было страшно возвращаться обратно, но у него не было другого, лучшего выхода. Тао всегда был одинок, несмотря на то, со сколькими людьми он контактировал. Иногда он сопоставлял себя со психологом, помогающим другим жить, но слишком слабым, чтобы помочь себе. Тао не хотел этого будущего, но он с успехом шел к нему прямиком навстречу. Иного выбора у него не было.

✂✂✂

— Тао-я, ты проснулся? — звонким голосом щебечет с первого этажа их дома мать Хуана. Тао подрывается с места и хватает свои простыни, сминая их в один крупный шарик. Благо, кровь не протекла на матрас: еще не успела. — Доброе утро, сынок. Дверь в комнату открывается в тот момент, когда Тао с остервенелым страхом и скоростью запихивает постельное белье под кровать и усаживается на ту, широко разводя ноги в стороны и лучезарно улыбаясь своей матери. — Проснулся, значит, — мама смеется, Тао смеется, но второй смех кажется слишком надрывным и лживым, однако женщина этого не замечает. — Спускайся, завтрак готов. К нам заглянула тётушка Ким со своим сыном. Жаждет тебя увидеть, — после этого милая китаянка, поправив свою прическу и фартук на груди, разворачивается и уже собирается уходить, как вдруг вспоминает: — А чего это у тебя кровать не застелена? — Я… — ответить, что Тао испачкал простыню кровью, самое глупое, что он может сделать, — ворочался сильно во сне. Да, точно. Мне уже неделю снятся кошмары, но все в порядке, — мать искоса смотрит на своего сына неверящим взглядом. — Ну поверь же ты будущему доктору! Наконец она со смехом спускается по ступенькам вниз. Тао глубоко выдыхает. — Пиздец, — все, что он может сказать. Новый, еще незнакомый друг, который… режет, мать его, свои руки. Тао со страхом опускает взгляд на свои запястья и шарахается от того, что видит. Крови на свежих ранах давно нет, но ясно одно: они были сделаны ночью, в то время, пока Тао спал. Крепко и беспробудным сном. И проснулся он оттого, что учуял запах своей крови, растекшейся лужей прямо на его кровати. Порезы на руках такие огромные и широкие, что… Странно, что он вообще жив. Тао насчитывает десять глубоких линий, нанесенных, судя по всему, лезвием по горизонтали правой руки. Возможно, этот чудак левша. Но судить пока рано, ведь он не имеет понятия, кто бы мог это быть. Тао идет в ванную комнату, встроенную в его детскую, и смывает засохшую кровь с ладоней. Он смотрит на себя в зеркало и понимает, что выглядит просто ужасно даже для того, кто спал десять часов и больше. Волосы Тао взъерошены и, кажется, давно немыты, но это нормально. Глаза выглядят болезненными, словно из них всю ночь текли слезы, но это тоже нормально, вспоминает вдруг он, потому что из-за Чанёля ему многое пришлось вынести в одиночку. Наконец он заканчивает водные процедуры, приглаживает растрепавшуюся копну волос на голове, ищет более-менее приличное из одежды (обязательно с длинными рукавами), одевается и спускается вниз на завтрак, где застает свою матушку готовящей около печки. — Сынок, это тётя Ким, — мать Хуана мило улыбается и кивает в сторону сидящей неподалеку женщины, которую тот не заметил поначалу. — В детстве до переезда вы часто встречались, а с ее сыном и вовсе проводили все свободное время. Тао смутно вспоминает свое двенадцатилетие, день рождения и… Ким Чунмёна. Вот оно что. — Тао-я, а ты подрос, — тётушка Ким сгребает задумавшегося подростка в свои объятия, и тот неловко обнимает ее в ответ. От нее пахнет ореховым шампунем и каким-то парфюмом, напоминающим карамель. Женщина, несмотря на свой возраст, выглядит так же великолепно, как и восемь лет назад. Она кореянка, но с его мамой за омоложение смогла бы посоревноваться. — Чунмён в гостиной, иди поздоровайся. Потом расскажешь, как жизнь. «Моя жизнь полное дерьмо», — думает он про себя и, вздохнув, идет по направлению к гостиной, слыша за спиной женский смех и незлые подшучивания в его сторону. Он застывает у дверей и жмется: войти в комнату и заговорить с тем, кто был его лучшим другом, оказывается слишком сложным решением для такого, как Тао. Ведь… тогда он уехал даже не попрощавшись. Даже не сказав ему о том, что они больше не встретятся. Но они выросли, два взрослых парня, которые стоят друг от друга всего в нескольких метрах, огражденные бетонной стеной. Тао страшно. Страшно, что этим другом может оказаться его Чунмён. — П-привет, — он, набираясь смелости, все-таки заходит в комнату и застает стоящего у стеллажа с книгами бывшего друга. Тот оборачивается на него не спеша, а потом расплывается в нежной улыбке, заставляя Тао повторить тот же жест. — Давно не виделись. — И правда… давно, — замечает он и пожимает ему руку. На зрительный вопрос, что он тут делает, Мён отвечает: — У вас неплохая домашняя библиотека. А… матушка еще не сказала, наверное. Я работаю учителем литературы в средней школе и совместно в книжном в свободное время. Люблю читать. Тао открывает рот и усмехается. — Где тот бездельник Сухо, которого я еще помню? — Наверное, умер, — улыбаясь, качает головой Мён и смеется с Тао. И, кажется, оба больше не чувствуют никакой особой неловкости. Чунмён рассказывает о том, что делал все эти восемь лет, не упрекая Тао в том, что он уехал не сказав ни слова. Чунмён переехал в Циндао после того, как Тао улетел в Корею. Он даже признался, что думал успеть застать его здесь, но, увы, судьба играет с ним злые шутки. Сейчас он думает никогда не уезжать отсюда; ему здесь более чем уютно, да и люди свои, несмотря на то, что по национальности он кореец. Когда Тао спрашивает, как поживает его семья, в том числе и отец, он нервно переводит тему: — А ты теперь что делаешь? — Не поверишь, — смеется Тао. — Боюсь представить, — он задумчиво осматривает его с ног до головы и треплет по волосам (такие «привычки» были при нем еще в детстве; Чунмён всегда воображал себя его старшим братом и старался заботиться о нем или просто трепать за щечки, выражая таким образом свою любовь). — Подрабатываешь в мафии, да? Может, у тебя своя секта? — Бери выше, — на удивленный взгляд Мёна Тао щурит глаза. — Доктор я, хён. — Да ладно?! Не смеши меня. — Честно. Заканчиваю Донггук, после него думаю уехать в Америку. — И зачем? — интересуется тот, разглядывая какую-то книгу и вертя ту в руках. Тао замолкает на секунду и испепеляет взглядом затылок Чунмёна. Благо, он всегда был его ниже и это не изменилось. Чунмён открывает один из каких-то китайских томов большого романа, который наверняка очень любит мама Хуана, и листает страницы. Но Тао смотрит не на то, что он делает, а на то, как рукав рубашки правой руки, расстегнутый у основания, тихонько сползает вниз, обнажая его взору несколько кривых тоненьких красных линий. «Твою мать!» — восклицает он про себя. — М? Так и зачем тебе в Америку? Я слышал, о ней не все хорошо отзываются. — Последние два года обучения проводятся там. Донггук находится в тесных связях с Калифорнией, так что проблем с перелетом не должно возникнуть. Мён искоса смотрит на того и улыбается. Он молчит еще некоторое время, а потом спрашивает: — А тут что ты забыл? — Мён имеет в виду Циндао. — Сейчас ведь учебное время, Тао. — Я знаю. Взял академ. На этом их разговор заканчивается, потому что в гостиную входят тётушка Ким и мать Хуана. Они улыбаются сыновьям и щебечут что-то про то, что «как же хорошо, что они снова нашли общий язык». Мён и Тао краснеют и садятся за стол, начиная уплетать за обе щеки вкусный завтрак.

✂✂✂

Чунмён был его лучшим другом детства. Хуан приглашал его на все свои дни рождения и даже пару раз на рождество к нему в гости: вдвоем они проводили кучу свободного времени. Тао запомнил Чунмёна веселым и заботливым хёном, который не спускал с него глаз, но в то же время слыл тем еще раздолбаем в их классе. Они сразу же понравились друг другу и с тех пор назывались братьями. Даже третий ребенок, метивший в «бест френдс» той компании, не значил для Тао столько, сколько значил для него Чунмён. Это было бы, наверное, замечательно, если бы их дружба поддерживалась. Но с переездом в Циндао многое изменилось. Тао потерял абсолютно все связи. Даже с родственниками, оставшимися в том городе, он контактировал меньше. Сначала он ужасно скучал по всем, кого там оставил. Особенно по светловолосому мальчику Киму. Бывало, он умолял родителей вернуться обратно, но те были беспрекословны. В конце концов, Тао забыл. Забыл, какова раньше была их дружба. Можно сказать, он вообще забыл, что такое это понятие. С переходом в новую школу, где никто не привязался к нему, он перестал верить в это светлое чувство. Тао попросту стал изгоем, но не тем, над кем часто любят подшучивать злые дети, а тем, кто сам являлся одним из них. Тао начал унижать младших. И понял, что поступать так неправильно, он это только с переходом в старшую, где у него начались новые проблемы и другие болезни. Чунмён не слишком уж изменился, но в нем явно не было чего-то того, присущего тому милому мальчику, которого в нем помнит Тао. Чунмён стал спокойнее, рассудительнее и умнее. Теперь он говорит тише обычного и вставляет свое слово лишь в нужный момент. Его взгляд проницательнее, чем раньше. И смотрит он словно в душу, пытаясь прочесть человека как книгу. Но почему же такой человек, как он, убивает себя? — Здесь все так же тепло как и раньше, — сообщает Мён, сложив руки за головой. — Помнится, здесь ты упал со своего велосипеда и еще неделю всем говорил, что сломал ногу. — А это была всего лишь царапина, — смеется Тао. Почему Чунмён не щадя режет руки? Почему оставляет на них такие глубокие раны, которые в конечном итоге станутся лишь страшными шрамами? Почему он так поступает? — Я слышал от матушки, тебе нужна работа, — Тао кивает. — Могу предложить место в книжном. Только как я не получится: нужно будет работать каждый день, замещая меня. Тогда и того ворчливого старикашку напрягать не придется. Тао думает, что это удача, ведь друг сам сблизил их. — Конечно, я только за, — он останавливается. — Будет шанс сблизиться, прямо как раньше. При этих словах Мён тоже прекращает идти и замирает на месте. Однако назад он не оборачивается. Тао чувствует сквозь спину его улыбку. И тогда тот говорит: — Тогда, до завтра, Тао-я? — До завтра, хён.

✂✂✂

Тао сидит около кровати и бездумно разглядывает темноту: сна ни в одном глазу. Впрочем, так было всегда, когда появлялся новый человек-диагноз. Тао по ночам всегда мучают кошмары, а в эти дни и вовсе не отпускают. Поэтому организм выработал привычку совсем не спать. Тао слышит, как на нижнем этаже мать разговаривает с его отцом. Отец недавно вернулся с работы и был рад увидеть своего сына: тогда он крепко обнял его и еще минут пять не выпускал из своей хватки, все причитая о том, как его сынишка сильно подрос. За ужином Тао рассказал родителям о причине своего приезда и те, ошеломленные новостью, долго еще кричали на него и злились. Тогда Тао сказал, что они сами говорили ему о том, что платить за учебу сложно. А в следующем году сумма должна была стать выше. Они замолчали, но обиду продолжали и продолжат держать еще некоторое время. Родители Тао добрейшие люди, но если бы они только знали, что скрывает их сын, что он несет за собой и о чем думает, они бы, возможно, поменяли бы о нем мнение или вовсе отреклись бы. И Тао, на самом деле, понял бы их, потому что он всю жизнь старается сделать то же с собой, только ничего не получается, ведь от себя не убежишь. Ты — самый страшный враг самого себя. И всегда им будешь. Тао смотрит на свои руки, на раны, затянувшиеся корочкой. Он проводит по ним пальцами и качает головой: так приятно-больно. Кажется, Тао даже может понять Мёна, понять, почему тот это делает. Наверное, только потому, что Тао сейчас хочет убить себя больше всего на свете. Но… он же не может оставить друга — лучшего друга детства — одного с этой проблемой. Не может, потому что это неправильно, потому что Чунмён не тот, кто должен страдать, не тот, кто должен умереть раньше времени. Тао выдыхает, когда замечает около старых ран появление новых. Кожа вдавливается, и на едва заметной вмятине появляются новые капли крови. Одна, две, три… их уже больше пятнадцати, и Тао перестает считать. Он прикрывает ладонью рот и терпит, сжимая вторую руку в кулак. Почему Чунмён делает это? Почему он не может остановиться?

✂✂✂

— Проходи, — Мён улыбается, пропуская Тао внутрь книжного магазина. На двери висит голубой колокольчик, который начинает приветливо звенеть, оповещая продавцов о новых посетителях. — Я разговаривал вчера с дядюшкой Ву, он был не против. Ему как раз пора уже на свою пенсию, — последнее Мён шепчет Тао на ухо, потому что в их поле зрения появляется маленький злой старикашка, начинающий причитать что-то о плохом воспитании подростков в их время. — То-то! Слух у меня еще хороший, сынок. А тебе не помешало бы поучиться манерам, - он, поднимаясь на носочки, тревожит уложенную шевелюру Мёна, заставляя его смеяться. — Так-так, а ты тот Хуань, да? Чунмён много о тебе говорил. Старик рассматривает Тао пристально и внимательно. И останавливается на секунду на его глазах: Тао чувствует, будто кто-то открывает его прогнившую душу и начинает хорошенько ту чистить. Однако сие чувство вскоре пропадает, когда старик хмыкает, что-то бормочет на незнакомом им языке и идет забирать свои вещи. Чунмён говорит не волноваться: старость и не то может сделать с людьми. Но Тао чувствует, что тут дело в другом. Совсем в другом. Что если этот старик увидел в нем что-то странное, чего нет у простых людей? — Вот здесь, когда меня не будет, будешь замещать меня, — тем временем сообщает Мён, указывая на место за стойкой. Здесь продавец выписывает книги и берет за них плату. — А когда я буду, то будешь помощником. Магазин у нас небольшой, но подвал тебе стоит увидеть! Парни еще некоторое время говорят о работе, а потом идут провожать старика. Мён интересуется, не нужна ли тому помощь, а тот ворчливо отказывается, говоря, что не так уж он слаб. Он останавливается и пожимает тому руку, а потом снова смотрит на Тао так, будто перед ним стоит черт, а не человек. В любом случае, так и есть. — Берегись себя, — кидает он ему напоследок и уходит, не оборачиваясь назад. Тао молчит, глядя ему в дряхлую спину, а Мён шлепает того по плечу и говорит, что пора бы уже приниматься за непростую работу. — Вот это куда? — спустя время кряхтит Тао. — На верхнюю полку, разложи по авторам по алфавиту. Не перепутай тома. — Знал бы, что это так тяжело, ни за что бы не пошел с тобой! — бурчит Тао, ставя коробку перед небольшой лестницей. Полка, на которую ему следует разложить книги, находится выше его роста. — Назад пути нет, — хихикает Ким. «Это уж точно», — думает про себя Хуан и вытаскивает из коробки новые экземпляры старых книг. Это и сказки для детей и подростковые детективы с романами. Тао смотрит на их чуть запылившиеся обложки и думает, что не о такой работе он мечтал в детстве. Но выбора у него нет. Пока он принимается за расфасовку, Мён что-то щебечет об изданиях и вообще качестве переплета книг. Тао это неинтересно, поэтому он оглядывает книжный магазин на наличие острых предметов. Конечно, глупо было бы это делать здесь, но с другой стороны книжный магазин на окраине города — отличное место, чтобы убить себя. Здесь тебя найдет разве что забитый юнец или читающий умник. Тао думает, к какому же типу относится этот Чунмён. Порезы, которые тот нанес вчера ночью на свои руки, были небольшими. Явно меньше и тоньше тех, что появились у него день назад. Но в любом случае радоваться этому глупо, потому что известно, что перед ужасной бурей всегда грядет гром. И сейчас стадия болезни Чунмёна снова просто «гремит», пугая всех о ненастном ливне и молниях. Кто знает, может, сегодня ночью Чунмёна уже не станет? Нет, оставлять его одного опасно. Тао думает, как бы напроситься к тому на ночь, но находит это слишком уж навязчивым и даже странным: они не виделись восемь лет, с чего бы это Чунмёну так доверять ему? Он не должен, и Тао хорошо понимает парня. Потому что даже он не хотел бы доверять самому себе. — В общем, я думаю, главное не оформление, а содержание, — заканчивает свою балладу Чунмён, протирая тряпочкой полку. — Кому будет вкусно есть прогнившее, но красивое с виду яблоко? Тао подходит к нему сзади, но тот не замечет его. — То же и с книгами. Обложка не всегда может быть яркой, описание — не всегда захватывающим, но сюжет, история и герои… Он тянется на носочках к деревянной поверхности и не может достать. Черная водолазка сползает с запястья, обнажая взору Хуана старые шрамы. — …они могут значить многое. Да, многое! — последнее Мён кричит, потому что Тао хватает его руку и помогает достать до полки. Он нервно смеется, понимая, что тот наверняка заметил то, что он ото всех скрывает, и пытается сменить тему. — Низкий как был, так и остался! Хоть стульчик с собой носи. — Откуда они у тебя? — тихо спрашивает Хуан, не отпуская его ладони. — Книги? После твоего переезда родители часто заставляли меня читать. В итоге я… — Не книги, хён. Я про твои руки. Они замолкают, и Мён вырывает у того свою ладонь. Он не оборачивается к Тао и даже не собирается: слишком стыдно. Стыдно попасться на глаза тому, кто может смеяться над твоей слабостью. Стыдно вообще ее показывать кому-либо. — В детстве я… — Не в детстве. — Да, не в детстве, — соглашается Мён и выдыхает, прижимая руку к груди. — Мне больно, Хуан. Я не могу объяснить. Тао молчит и дышит тому в затылок. Он знает, что нормально они не поговорят: слишком рано и слишком страшно. Мён теперь не тот человек, каким он был раньше. Открываться другим — особенно тем, кто однажды оставил — сложно. Критически сложно. — Можешь думать обо мне что угодно. И считать тоже. В твоих глазах я слабак, который пытается сдохнуть. Но… я не пытаюсь, Тао. Он берет в руки несколько томиков и уходит в другой отдел, оставляя Тао стоять одного среди огромных стеллажей книг. Тао чувствует в книгах вязкое одиночество, и ему кажется, что все эти восемь лет Сухо пытался сливать его вот сюда. Во все эти страницы.

✂✂✂

— Как работа, сынок? Тао возвращается домой после девяти вечера. Он сильно устал и вымотался за сегодняшний день: в конце концов таскать и расставлять не так уж и просто. Особенно, когда спину прожигает внимательный взгляд всезнайки, который то и дело говорит, что что-то не так. — Неплохо, — честно отвечает Тао. — С Чунмёном работать гораздо приятнее, чем с незнакомыми. — Знаю, — мама Тао ставит перед ним тарелку с овощами и мясом. Тот вкусно облизывается и спешит снять верхнюю одежду и помыть руки. — Я все хотела спросить тебя… — Чего? — спрашивает он с набитым ртом. — Насчет Чунмёна. Что думаешь о нем? Он сильно изменился с тех пор. Вы подружились? — Не очень. Это сложно. Чунмён слишком закрылся, мне кажется, у него проблемы, — «ого-го какие проблемы, мама!» — Я так и думала… — она грустно вздыхает, вытирая свои руки полотенцем. — У них серьезные неприятности в семье, сынок. Я еле смогла вытянуть это из тётушки Ким. Тао внимательно смотрит на мать, но ничего не говорит. Говорить, впрочем, и нечего. — Год назад старший брат Чунмёна, который должен был перенять все наследство, погиб. В его смерти… виноват Чунмён. Точнее, он так считает. Никто, конечно же, так не думает. Только вот младший Ким сильно убежден в том, что это его рук дело. Я по глазам вижу, как тяжело этому мальчику. Отец давит на него, как давил на старшего. Но тот был не против, а Чунмён… Он ведь никогда не интересовался делом своего отца, а теперь, боюсь только представить, что чувствует и думает Ким, — мама смотрит на потолок и качает головой. Она хочет что-то еще сказать, но вовремя передумывает. Тао доедает свой ужин и молча ставит посуду в раковину. Ему тоже хочется что-то ответить на то, что рассказала ему мать. И не только потому, что та предоставила ему ценную информацию, а еще и потому, что она доверила ему это. Доверилась сама, не промолчала. Тао подходит к ней со спины и обнимает ее, кладя на ее голову свою. Он гладит ее по плечу, успокаивая: — Спасибо, ма. Надеюсь, у нас такого никогда не случится. Знаешь, каким бы поганым сыном я не был, знайте, что я всегда любил вас. Мама улыбается сквозь слезы и тихо просит: — Помоги этому мальчику. Кто знает, что он может сделать с собой. Хуан кивает и уходит в свою комнату, беря в руки сотовый. Сегодня ему посчастливилось взять номер Кима, несмотря на то, что тот долгое время отказывался и вовсе избегал любых разговоров. Тао сразу понял, что он поспешил, но деваться уже было некуда. Теперь, зная причину, почему Чунмён это делает, можно тихонько продвинуться дальше. Хотя бы просто дать понять Киму, что ему можно доверять. Он включает в комнате свет и садится на кровать, вертя в руках мобильник. Он думает, что бы написать, но ничего путного в голову не идет. Нужно действовать осторожно, ведь все что угодно может спугнуть хёна. Любое неправильное действие — и Чунмёну не составит труда не говорить с ним. Пока Тао думает, он и не замечает того, как шрамы на его руках начинают болеть. Парень отбрасывает телефон в сторону и надавливает на проявляющиеся царапины пальцами: глупо останавливать сие действие таким образом. К тому же… вряд ли человек на том конце города что-то чувствует. Все, что его занимает, это поскорей принести себе больше боли. Вот таким способом. Тао хрипит, когда пальцы увлажняются красной жидкостью. Но вскоре новые раны перестают появляться. Он вытирает о шорты кровь и набирает на телефоне сообщение: «Привет, спишь?» Тао выдыхает и смотрит на свои ноги. Ляжки, скрытые тканью шорт, начинают болезненно покалывать. Он приподымает ткань и видит несколько глубоких порезов, наливающихся кровью. Однако новые пока не появляются. Через две минуты Тао приходит ответ: «Привет, не могу уснуть. Что-то случилось?» Тао тут же набирает ответ, надеясь, что эта бессмысленная переписка поможет предотвратить то, что он делает: «Йа, я тоже, хён. Завтра тяжелый день. После занятий заглянешь ко мне? Тут неподалеку классное кафе, надо бы посетить» Тао чуть ли не скрещивает свои пальцы в надежде на то, что он смог отвлечь Чунмёна. И оказывается прав, потому что ни руки, ни ноги больше не продолжают ныть. «Хорошо, я не против. А теперь спи, иначе завалит книжками!» «Ты тоже спи, хён. Прямо сейчас. Отключай все и ложись, иначе детишки закидают бумажками невыспавшегося сонсеннима» В ответ ему приходит короткое «Спасибо и спокойной ночи». Тао не отвечает. Он ложится и растекается на полу, словно лужа. По крайней мере, Тао так себя чувствует. Иногда ему кажется, что все в этом мире решили пройтись по нему в своих тяжелых кожаных сапогах, не щадя и так грязную воду. Они идут яростно, если взрослые, и весело, если дети, но все лишь с одним намерением: расплескать остатки воды так, чтобы они никогда не смогли собраться в единое целое. И Тао ощущает, что каждый новый человек-диагноз высасывает его и так прогнившую душу, выплескивая ту на землю и втаптывая ту в асфальт. А если он подорвется, попытается вставить слово, защитить самого себя, над ним попросту посмеются, ведь кому нужен такой жалкий, ни на что неспособный человек? Ведь, отдавая себя, ты всегда получаешь что-то взамен. Взамен Тао всегда получает новые диагнозы и страдания.