Его Аня

***** Погода была на удивление сухой и теплой. В лесу пахло хвоей и сухими листьями. Они почти не говорили с того момента, как покинули поезд. Девочка своим молчанием совсем не мешала ему думать. Она и сама, судя по всему, не желала говорить. Владимир жалел ее – в одночасье лишиться родителей и очутиться в лесу с незнакомым мужчиной. Но, господи, что же делать с ней теперь? Он только теперь хорошенько ее рассмотрел и пришел к выводу, что она старше, чем показалось ему сперва – из-за совсем невысокого роста и некоторой угловатости ее можно было перепутать с ребенком. Да и лицо ее было по-детски нежным и светлым. Она устала. Но сомкнутые губы были неподвижны – девочка ни за что не призналась бы в этом, не желая докучать. К тому же потрясение ее было слишком сильно – едва ли она сама осознавала степень своей усталости. Владимир не знал, о чем говорить с ней, не хотел говорить с ней, но понимал, что заговорить, все же, придется. - Мы можем спешиться, - тихо сказал он, - у вас наверняка все болит от долгой езды. - Куда ведет эта дорога? – разомкнула она губы. Лесная дорога, по которой они ехали, была узкой, казалось, что она почти смыкалась где-то впереди. - Надеюсь, что куда-нибудь, где мы сможем остановиться на ночь, - улыбнулся Владимир. - Нельзя, - ответила девочка, - я не настолько ненаблюдательна, чтобы не сообразить, что вы не особенно дружны с большевиками. - Я ни с кем не дружен, - усмехнулся Владимир, - но я не позволю вам всю ночь провести в лесу. - Будто у нас есть выбор, - буркнула она. Еще некоторое время они ехали молча. Но Владимир не выдержал первым: - По некотором размышлении я пришел к выводу, что нам пора бы, все же, познакомиться. Владимир Корф, в прошлом барон, офицер – со всеми вытекающими отсюда последствиями. Девочка горько усмехнулась и покачала головой, а потом ответила: - Анна де Шале. Владимир на секунду задумался – имя показалось ему знакомым. Анна же, увидев его озадаченное лицо, улыбнулась. И улыбка ее впервые за этот день была спокойной. - Мой отец – тот самый Пьер де Шале, французский аристократ, женившийся на русской актрисе Марии Богуславской. Эта история много наделала когда-то шуму в газетах – думаю, что и ваших тоже. Он вдруг вспомнил – Мария Богуславская была известна в России, когда он был еще мальчиком. Его отец, большой любитель театра, нередко собирал в своем салоне людей искусства. Богуславская тоже бывала у них. Она была ослепительной красавицей, и все мужчины были немного в нее влюблены. Владимир усмехнулся – может ли себе представить эта девочка, что когда-то он был почти знаком с ее матерью – почти, потому что ребенка не пускали по вечерам в гостиную. Мать не позволяла. Но он иногда подглядывал в щелочку. Потом труппа Мариинского театра уехала с гастролями во Францию, и Мария Богуславская в Россию уже не вернулась, выйдя замуж за аристократа, и, оставив сцену, уехала с супругом в Брест на севере Франции. - В том кругу, где вращался мой отец, - продолжала Анна, - не принято жениться на актрисах. Но maman была очень красивая… В нее все влюблялись… И даже родители отца благословили их брак… Они были очень счастливы… И вдруг заплакала. Тоненько, тихо, с такой обреченностью, что у Владимира дрогнуло что-то глубоко-глубоко в душе. Она весь день держалась, хотя могла бы впасть в истерику еще там, в поезде. Но и сейчас это не было истерикой. Просто горе оказалось слишком сильным для маленькой и отважной девочки. - Вашего отца убили сразу, - тихо сказал Владимир, - он ничего не почувствовал. А ваша мать последовала за ним очень скоро. - Вы видели все? – живо спросила Анна дрожащим голосом. - Я заметил вас всех сразу, едва вы вошли в мой вагон. Вас при мне отправили назад, в купейный. Анна кивнула и опустила голову. Слезы продолжали течь по ее лицу, рот некрасиво кривился, но даже плачущая, она казалась похожей на ангела. - Жаль, - сказала Анна, - я все надеялась, что вы эти слова просто так сказали, чтобы поторопить меня, когда мы бежали. Мало ли, что можно сказать… - Не все можно сказать. - Я и говорю – жаль. Она уже не плакала. Смотрела прямо перед собой. Спина ее была ровной, как доска. Взгляд – спокойным, но несчастным. - Сколько вам лет? – зачем-то спросил Владимир. - Шестнадцать, - ответила Анна. Он улыбнулся. Маленькая птичка, но смелая. - Я думал, вам меньше, - усмехнулся он. - Это потому что я слишком худая, - маленький лучик улыбки вдруг пробился через пелену скорби и боли, и лицо ее показалось ему самым прекрасным, что он видел в своей жизни, - maman все пыталась меня откормить, но без толку. - Вы так хорошо говорите по-русски. Я полагаю, это мадам де Шале вас обучила. - Он для меня почти такой же родной, как французский, - все с той же улыбкой ответила Анна. Снова замолчали. Уже почти совсем стемнело, и Владимир понимал, что лошадям все же нужно было дать отдых. Им предстоял долгий путь. Они, наконец, спешились, отошли немного в сторону от тропинки – мало ли кто может проехать по ней, а им вовсе не хотелось обнаруживать свое местонахождение. И привязали лошадей к одному из деревьев. - Вы знаете, - нарушила молчание Анна, выглядевшая немного отстраненной, словно бы мысли ее были далеко отсюда, - я ужасно боялась лошадей в детстве. В Бресте у моей тетушки была когда-то очень хорошая конюшня – чистокровные скакуны. Они участвовали в скачках даже, и побеждали. Потом отцу вздумалось обучить меня. Он привез меня к тете, а та… сумела вытрясти из меня страх перед лошадьми. Нет, я не питаю к ним большой любви, но больше не падаю в обморок при виде их копыт и вполне могу провести некоторое время на природе верхом. Но, признаться, сегодняшняя скачка побила все мои личные рекорды. - Весьма полезное умение, - усмехнулся Владимир, - а готовить, не имея продуктов, вас тетушка в Бресте не учила? - Увы, господин барон, я и с продуктами не на многое способна, - тихо ответила девочка, но взгляд ее по-прежнему был пустым и равнодушным. Владимир нахмурился. - Не нужно этих церемоний, - вдруг сказал он, - чем скорее мы забудем о прошлом, тем проще будет жить. Я давно уже не барон. И даже почти не чувствую себя им. Зовите меня Владимиром. - Но вы старше меня, - пискнула она. - Тогда Владимиром Ивановичем – если это не сложно для иностранки, - он невольно рассердился, и слова его прозвучали резко. Да, он старше. Он немыслимо старше этого шестнадцатилетнего ребенка, и дело даже не в летах – дело в том, как он чувствует. Интересно, поверила бы она ему, если бы он сказал, что ему всего двадцать семь? А впрочем… Даже так – разница между ними была слишком велика. Но это только на теперь, на этот вечер. После все будет иначе. Она переживет эту ночь и станет на целую вечность старше. Сегодня она лишилась отца и матери. В горячке их приключения едва ли Анна осознала уже, что произошло. Бурный поток подхватил ее, и она лишь пытается выплыть. Действительность навалится позднее – и ему придется стать свидетелем ее горя. И, может статься, утешить ее. Но она тоже повзрослеет, слишком сильно повзрослеет для своих лет. - Какие у вас красивые имена, - прошептала Анна, погладив лошадь по крупу, - Вла-ди-мир… Вы счастливый человек, владеете целым миром. - Я не владею собственной жизнью, к чему мне мир? – уже мягче ответил он. – Признаться, если я не посплю хоть немного, то окончательно озверею. И вы устали, - подошел к ней и заметил, что она больше чем на целую голову ниже него, - ну что, привал? Анна кивнула и подняла на него глаза. Она смотрела так, как смотрят люди на краю пропасти – еще полшага, и сорвешься. Ей было страшно, невозможно, немыслимо страшно хоть на минуту остаться одной – иначе неизбежный груз этого дня раздавит ее. Позднее они развели костер, сели возле огромного толстого дуба и долго-долго смотрели на огонь, слушая потрескивание дров. И молчали. Ни о чем не думая, не позволяя ничему ворваться в эту ночь и в этот огонь. Но вдруг Анна встрепенулась, как птичка, и спросила: - Что же мы будем делать дальше? Владимир, не желая возвращаться в реальность, некоторое время не отводил взгляд от огня, а потом разомкнул губы, сказав: - У вас остался кто-нибудь из семьи? Братья? Сестры? - Только тетя в Бресте. - А у меня мать в Париже… - начал размышлять вслух Владимир, - наверное… Хотя я три года не имел вестей от нее. Но искать ее я начну именно там. Что ж, нам по пути с вами. Армия Врангеля теперь в Крыму… Попробуем добраться. А оттуда в Константинополь, а дальше… Я постараюсь раздобыть денег… Анна улыбнулась и покачала головой. - Вы полагаете, я просто так ухватилась за саквояж? Там документы и деньги…Довольно, чтобы нам добраться до Франции. Papa ужасно рассердился, увидев, что я увязалась за ними и оставила вещи… Отправили меня в наш вагон… Они хотели найти проводника, узнать, сколько еще ехать до Джанкоя. А тот запропастился куда-то… Всхлипнула, но тут же справилась. Не сейчас – она словно бы забралась в кокон и не желала позволить боли завладеть собой. Ей будет очень больно потом. Но не сейчас. - Спите, Аня, - шепнул Владимир, - спите, вы совсем без сил. Я буду охранять вас, а потом мы поменяемся. С рассветом нужно будет двигаться дальше. Анна послушно закрыла глаза и прислонилась головой к дубовому стволу. В свете подрагивающих бликов костра он увидел, как одна-единственная слеза блеснула на ее щеке. И скатилась к подбородку. Ему мучительно захотелось вытереть эту слезу. Но он не стал этого делать – всех слез не утрешь. - Вы назвали меня… так чудно и ласково… - прошептала Анна, не открывая глаз – повторите, пожалуйста. - Аня, - повторил он. - Анья… Красиво, - на ее нежном лице расцвела тихая улыбка. А потом она вдруг тихо-тихо, волшебным голосом, какого не могло быть на этой земле у человеческого существа, запела: Le roi a fait battre tambour Le roi a fait battre tambour Pour voir toutes ses dames Et la première qu’il a vue Lui a ravi son âme. - Marquis dis-moi la connais-tu? Marquis dis-moi la connais-tu? Qui est cette jolie dame? Le marquis lui a répondu: - Sire roi, c’est ma femme. _______ Бить в барабан велел король, Всех дам собрать решил он, И в тот же миг одна из них Сердце его пленила. - Узнай, маркиз, кто дама та, Мне окажи услугу. Маркиз, бледнея, прошептал: - Сир, то моя супруга. Владимир невольно закрыл глаза, вслушиваясь в нежный высокий голос, который пробирал до самого нутра, забирался под кожу, тревожил душу. Превращал его самого во что-то нежное, высокое, что он похоронил давно, о чем не догадывался. - Несчастный король, - тихо сказал он, когда ее голос смолкнул и растворился в тишине ночи, - полюбить жену своего друга. - Несчастная маркиза, - усмехнулась Анна, - у этой песни не самое веселое продолжение. Король пожелал сделать ее своей любовницей, разлучил с маркизом, и королева отравила бедняжку букетом из лилий. - Какая трагедия, - улыбнулся Владимир, - хотя это вполне в духе монархов. - Эту песню очень любила maman. - Как вы здесь очутились? – наконец, спросил он. - Отец был врачом. С началом войны ушел на фронт. Последнее, что мы знали о нем, это то, что его отправляют в Россию с какими-то медицинскими поставками. Потом он пропал. Мы целыми днями писали письма куда только можно… Месяцами ждали ответа. Во всех ведомствах разводили руками. Известно было лишь, что конвой, в котором ехал мой отец, не дошел до места назначения. И только несколько месяцев назад нам пришло письмо о том, что он в России, в каком-то госпитале под Москвой. Был тяжело ранен, а теперь работает там же – военным врачом. Maman всегда очень быстро принимала решения. И на другой день мы уже искали возможность выехать за границу. То, что нам предстояло пересечь несколько линий фронта, нас в то время мало занимало. - Но почему мадам де Шале не оставила вас с тетушкой в Бресте? – удивился Владимир. – Ведь это слишком рискованно… - У них всегда были сложные отношения, - смутилась Анна, - в том кругу, из которого мой отец, не принято жениться на актрисах. И хотя его родители приняли его брак, тетушка так и не сумела этого сделать. Но она очень любила меня. И с началом войны неоднократно убеждала maman, что я должна воспитываться в поместье де Шале, то есть с нею… Особенно, когда пропал отец, и мы уехали в Париж – там проще было достать какие-то новости. Потому мы уехали вместе, хотя это был не самый разумный поступок. - Я бы сказал безответственный, - мягко сказал Владимир. - Да, да… Конечно… Совершенно… И как результат я сижу здесь, в лесу, рядом с вами. И пою глупые народные песни. - К слову, очень хорошо поете, - засмеялся Владимир. - Я училась, - с некоторой гордостью в голосе сказала Анна, - maman мечтала, что однажды я стану знаменитой. - Но это совершенно не одобрял ваш отец, - улыбнулся Владимир, и она согласно кивнула. Было так странно улыбаться именно теперь. Но это не казалось неправильным. Они просто столкнулись в этом мире и на какой-то промежуток времени должны были идти вместе. Но обоим было спокойно на душе, словно бы именно сейчас они пришли домой. Владимир невольно задумался – где он теперь, его дом? - Вот, что я придумал, - сказал он, - наша с вами пара будет вызывать много вопросов – мужчина и девочка, которой не больше тринадцати лет на вид, к тому же хорошенькая, как херувим… А сами понимаете, лишнее внимание мне, во всяком случае, совсем ни к чему. Потому я предлагаю нам с вами выдавать себя за отца и дочь. Скажем, что вы потеряли документы… А с моей нынешней физиономией я вполне сойду за вашего отца. Сколько бы вы мне дали лет? В его глазах сверкнул озорной огонек, и девушка почувствовала себя смущенной. - До сорока? – спросила она, краснея. Владимир засмеялся. Хотя смех бы его должен был быть невеселым. - Что ж, стало быть, все немного лучше, чем я думал, - сказал он, - я бы дал себе не менее сорока пяти. - А сколько вам на самом деле? – неловко спросила Анна. - Двадцать семь, - улыбка на его губах сделалась совсем веселой. Анна удивленно подняла брови, но глядя на его веселость, и сама улыбнулась. - Хорошо, - сказала она, - я согласна временно побыть вашей дочерью, пока мы в России. Но в Константинополе я снова стану Анной де Шале. - Но есть еще один важный нюанс. Поменьше открывайте рот. С вашим акцентом нас быстро разоблачат. Анна послушно кивнула. А потом вдруг безо всякого перехода сказала: - Я хотела его убить. Если бы могла – убила бы. - Что? – опешил Владимир. – Кого? - Этого… Которого вы застрелили… Он не знал, что ответить, но ей, кажется, и не нужно было, чтобы он отвечал. Она теперь казалась совершенно серьезной и спокойной. - Когда он вошел к нам в купе, я не успела достать отцовский кортик. Если бы он был у меня, я бы им воспользовалась так или иначе. - Слава богу, вам не пришлось, - тихо сказал Владимир. - Да. Слава богу. Только я боюсь спать – закрою глаза, а передо мною снова это ужасное лицо, в котором нет ничего человеческого с мерзким запахом пота, лука, чего-то гадкого, кислого… - С кошмарами ничего не сделаешь, - пожал плечами Владимир, - может быть, когда-нибудь это пройдет. Сказал и ужаснулся. Кошмары мучили его уже много лет. Со времени первых сражений в 1914 году. Ему казалось подчас, что он захлебывается в луже крови – своей, чужой… Какая разница. - Я должен был защищать поезд с другими мужчинами, - сказал Владимир глухо, - по всем правилам, которые приняты для таких, как я, должен был. Но вместо этого сбежал. Я никогда ниоткуда не сбегал. А там решил для себя, что не спасу никого своим геройством, и ушел. - Вы спасли меня. - Это не извинение. - Вы погибли бы там… Надо мною надругались бы… Мы бы не философствовали бы здесь с вами, не строили бы планов о том, как добраться до Константинополя. Вы просто пустили свою жизнь по иному пути. Это не извиняет вас, не оправдывает – но вам и не нужно оправдания. Вы просто перестали воевать. Никто не виноват. Жизнь виновата. Владимир вздрогнул. - Мой долг был стоять до последнего. - А вы и стоите. Только в другом направлении, - улыбнулась она, - но у вас есть жизнь. И есть цель – выжить. - Но не любой ценой, - тихо проговорил он. - Мне кажется, цену вы уже заплатили. - Я когда-то был очень счастлив, - сказал Владимир, - теперь даже не верится, что возможно такое счастье. У меня были родители, были друзья, была невеста… Лиза… Мы хотели пожениться в октябре 1914 года. Но случилась война. И не случилось нас. Я ушел на фронт немедленно. Был ранен, был в плену. А когда вернулся, то уже моей прежней жизни не было. - Смотрите, снег пошел! – Анна подняла голову к небу. Действительно. Первый в этом году снег, завораживая взгляд, словно бы танцуя, медленно ложился на землю и серо-коричневые гниющие листья. - Вам холодно? – обеспокоенно спросил Владимир. - Нет, мне тепло. Просто я очень люблю снег. Так красиво… В Бресте зимы теплые, он редко бывает. - А здесь зима без снега – большая редкость. В прежние годы в такую погоду любили бродить в парке… У меня было два близких друга – Андрей и Мишель… У Андрея были две сестры. Лиза и Соня. Они прогуливались с гувернанткой. Мы все тогда были влюблены или играли в любовь – нам было по двадцать с малым лет. Мишель ухаживал за Соней, а я – за Лизой. Андрей – за сестрой Мишеля, Натали. Однажды, на катке я признался Лизе в любви. Был декабрь, шел снег. Она неловко поскользнулась, упала, рассердилась. Я успокаивал ее и… Мы были очень-очень счастливы в тот день. Вечером в театр, потом взяли извозчика и катались до головокружения. Ее родители знали меня с самого детства, нас почему-то всегда отпускали вместе, куда бы мы ни попросились. В тот вечер я говорил с ее отцом. И Лиза стала моей невестой. На новый год мы звали гостей, в гостиной ставили большую елку – кажется, это была последняя елка в моей жизни. Но я до сих пор помню ее запах. И запах блинов на кухне – наша кухарка пекла лучшие в мире блины. Соня пела – она, конечно, не так хорошо пела, как вы, но все-таки была очень музыкальна. Потом Миша сделал ей предложение, а она отказала ему. Был такой скандал… И ведь все полагали, что они непременно поженятся. Тогда казалось, что это конец света, мы были юны и бестолковы. И, наверное, излишне искренни. Знаете, Мишель был лучшим моим другом. Он остался служить где-то при штабе. И слава богу – этот человек не был создан для войны. Скорее поэт, чем воин, хотя мундир ему шел. Соня умерла от туберкулеза два года назад – где-то в Финляндии. Андрей отправился в Харбин, где присоединился к восстанию Колчака. Наташа уехала с ним. В последний раз я видел Лизу в шестнадцатом, когда приезжал в отпуск после ранения. Она была такая бледная. И всё просила меня не уезжать, будто бы чувствовала, что нам не суждено более увидеться. Я хотел с ней тогда же обвенчаться. Но не сложилось. Потом я попал в плен, а, вернувшись в начале семнадцатого, узнал, что она вышла замуж за Мишу. Они уехали куда-то в Европу и затерялись там уже окончательно. Мой последний приезд в Петербург вышел очень горьким. В нашем доме был госпиталь… Ничего моего, сокровенного, там уже не осталось. Зачем-то поехал к Долгоруким. Петр Михайлович расчувствовался, провел меня в комнату Лизы зачем-то… Обычная комната. Знаете, как у всех девушек: картинки, рукоделье, книжки, ножницы для бумаги, картонки от шляп, шпильки, бусы жемчужные – мой подарок. И, что меня более всего озадачило, её духи. Те же, что и много лет назад, когда мы были влюблены, будто она только что была здесь, но минуту назад вышла зачем-то. Этот запах, не выветрившийся, едва не свёл меня с ума в одно мгновение. Запах пыли и её духов. И солнечный свет, пробивавшийся через задернутые портьеры. Теперь это всё перегорело, переболело. Осталась одна только самая последняя, самая глухая боль, где-то в груди – о несбывшемся. Не суждено было. Да и было ли – наверное, мы все-таки все были немного сумасшедшими в ту зиму 1914 года, что решили пережениться. Вы спите? Неужели заснула? Анна действительно спала, уронив голову ему на плечо. Ее дыхание едва было слышно. Бедная, бедная маленькая девочка. Он приобнял ее одной рукой, чтобы ей было хоть немного теплее. Костер давно погас, но уголья тлели. Он долго-долго еще смотрел на то, как падает снег. А потом начало светать, но он не мог решиться ее разбудить – ему было жаль ее сна. Потому что едва она проснется, действительность снова навалится на нее тяжелым грузом. Ему отчего-то было спокойно и светло на душе. Пройдет несколько дней, и они прибудут в Крым, оттуда доберутся до Константинополя, возьмут билеты до любого порта в Европе. И, наконец, прибудут во Францию, где пути их разойдутся. Он знал, что его попутчица останется в памяти лишь мимолетным воспоминанием – как и этот рассвет. Она напомнила ему о чем-то почти забытом, что было прежде в его жизни, и чего уже не вернуть, как бы сильно того ни хотелось.