Альфа и омега

– Ты… Руки мягко касались его лица. Легкие нежные прикосновения рассыпали колкие искры по коже. Горячие волны налетали, накатывали, смывали все мысли кроме одной – никогда больше не терять эти руки, никогда не оставлять их без себя. Джеймс шарил губами, искал нежные пальцы и целовал их один за другим, слушая тихие всхлипы при каждом поцелуе, поглощая их, впитывая все до последнего звука. Кафтаны, куртки, жилеты, штаны – все, что мешало чувствовать, ощущать друг друга, было отброшено в сторону, смешалось в одну большую кучу, лежавшую рядом с кроватью, бархатное покрывало которой приняло их обоих. – Я думал, что потерял тебя навсегда. – Ш-ш-ш... Потом. Все потом, Джеймс. Иди сюда. Он яростно стремился насытить свой многолетний голод, и, в то же время, не хотел, чтобы все закончилось слишком быстро. То, о чем он не мог и мечтать в самых ярких своих снах, после которых к утру оставалась только щемящая боль, сейчас облачалось в плоть и кровь, овеществлялось, обновляя его полностью, даря ему целостность, утраченную в день, когда он покинул Англию. Чуткие ладони осторожно пробегали по бедрам, заставляя идти за ними, прижиматься, терять себя в них. Двигаясь осторожно и точно, медленно, в такт, он, как мог, оттягивал бешеный взрыв, который позже накрыл обоих мощным потоком, сметая последние горькие мысли. И не было больше ничего, кроме них двоих, сплавленных воедино, ставших одним целым. И оба знали, что только так и должно быть. – Скоро утро. – Да. – Мне столько нужно тебе сказать. – Позже. – Чтобы мне уйти, ты должен сейчас прогнать меня. Я не смогу без твоего приказа. – Куда уйти? – Ну, нельзя же, чтобы нас застали вместе. Это все погубит. – Никто не узнает, не бойся. Здесь никого нет. – Но, как?.. – Спи, ты устал, – и Джеймс послушно провалился в сон, потому что, и вправду, устал так, как никогда в своей жизни. Лежа в объятиях тихо сопящего ему в шею Джеймса, Томас Гамильтон не спал. Он глядел в темноту, а мысли и воспоминания теснились в его голове, уносили его в тот день, когда все рухнуло… Отец вошел в его кабинет и резко захлопнул дверь, привлекая к себе внимание. Томас взглянул в его льдистые прозрачные глаза и отчетливо ощутил, что надвигается катастрофа. Никогда еще не видел он на лице отца выражения такого холодного торжества. – Сэр?.. – открыл он было рот, но тут же умолк под пристальным взглядом графа. Вместо ответа на невысказанный вопрос отец прошагал через кабинет и швырнул на стол два листка гербовой бумаги, исписанных знакомым мелким почерком Питера Эша. Сколько записок, писем и официальных бумаг приходило Томасу от его друга Эша, не возможно было и сосчитать. Но никогда ни одна из них не имела на его жизнь настолько сильного, настолько страшного влияния. «…воспользовался неопытностью своего друга… совратил Томаса Гамильтона… вступили в преступную связь… грех содомии…» Небо рухнуло на землю. Казалось, что все это просто дурной сон, что стоит взять себя в руки и все закончится. Но отец, торчавший у стола и тыкавший пальцем в грязную бумагу, отказывался растворяться и исчезать. – Это неправда, отец, – выдавил из себя Томас, глядя в лицо графа Эшборна. – Не рассказывай мне сказки, сынок. Я слишком хорошо тебя знаю, – Альфред Гамильтон презрительно скривился, – Вам не выкрутиться. Не со свидетельством лорда Эша. – Но это не правда, отец. Джеймс не совращал меня. И если ты так хорошо меня знаешь, то должен знать и то, что наши отношения – целиком и полностью моя инициатива. – Мне плевать, что ты скажешь. Да, и всем плевать. Его повесят, потому что ты мой сын, черт тебя побери. А этот выскочка – беспородный пес, позарившийся на мою собственность и мое доброе имя. – Вы не можете! Без суда с ним ничего не сделают. И неужели вы думаете, что я способен промолчать, когда вы с вашим Питером Эшем будете лгать под присягой? Да, и как быть с вашим добрым именем? Оно ведь тоже пострадает, если все это всплывет. Граф взглянул на раскрасневшегося сына и громко рассмеялся. – Боже, ты такой предсказуемый, Томас, с этими твоими принципами и идеалами, – он смахнул слезу, набежавшую на глаза. – В политике и бизнесе этим вещам просто нет места, сынок. Неужели ты думаешь, что я поставил бы все в зависимость от твоих глупых понятий о справедливости? – Тогда, зачем… – Все просто, мальчик мой, – усмехнулся отец. – Либо ты поступаешь так, как скажу тебе я, либо Джеймса МакГроу будет судить военный трибунал за закрытыми дверями, о чем ты, конечно, не подумал. И в этом случае мое имя, конечно, пострадает, но его уж точно повесят. – Адмирал Хенесси на это ни за что не согласится. Он любит Джеймса. – У адмирала Хенесси нет выбора. Он обязан дать делу ход, если потребует пострадавшая сторона. А это, как ты понимаешь, я. Томас закусил губу. Как раз сегодня, после обеда, Джеймс собирался посетить Адмиралтейство и попытаться убедить Хенесси в необходимости поддержать их план реформирования Нассау, будь он неладен. Мысли Томаса заметались в поисках выхода. Он должен предупредить Джеймса об опасности. Нужно увезти его из Лондона, спрятать, переждать. – У тебя, мой мальчик, выбора нет совсем, – лорд Альфред Гамильтон уселся в кресло, стоявшее тут же у стола. Кресло, в котором обычно сидел Джеймс. Сердце Томаса затрепетало. – Джеймс МакГроу, вместе с твоей распутницей женой, должен сегодня же покинуть Англию навсегда. Иначе его повесят. – Значит, я еду с ними. Вы не будете торжествовать надо мной. Тем более с помощью такого подлого шантажа! – Твой МакГроу совсем затмил тебе разум? – граф впервые за время беседы повысил голос. – Ты – мой сын! В моей власти сделать с тобой все, что я пожелаю. И ты подчинишься мне. – Это мы еще посмотрим! – Клянусь тебе, ты немедленно отправишься в Бетлемскую лечебницу, где тебя приведут в чувства! И ты убедишь свою жену удержать твоего любовника от опрометчивых шагов. Иначе еще до утра он окажется на гауптвахте. И если ты думаешь, что мне не под силу это организовать, ты совсем спятил! Томаса вдруг накрыло видение. Он вспомнил тот самый день, когда Джеймс МакГроу повел его в порт, посмотреть на казнь пирата. Тогда он впервые ощутил острую ненависть толпы, свистевшей и кричавшей «Повесить его!». Вспомнил он и сам момент казни, миг, когда человек, смерти которого все так жаждали, шагнул в пустоту и затрепыхался в петле. И ему вдруг показалось, что это сам Джеймс висит там, на пристани, а людская толпа хохочет и улюлюкает, показывая пальцем на того, кто был ему дороже всего на свете. – Зовите Миранду, – произнес он внезапно охрипшим голосом, и заметил в глазах отца торжествующий блеск… Яркое солнце подсвечивало бордовые плюшевые шторы, окрашивая комнату темно-красным. Лицо Джеймса МакГроу, голова которого лежала вплотную к оголенному плечу Томаса, казалось совершенно безмятежным и каким-то очень юным, несмотря на заметные морщины на лбу и вокруг глаз. Эти резкие морщины многое могли рассказать внимательному взгляду. О борьбе и крови, об отчаянии и одиночестве. Томас всматривался в каждую морщинку на лице друга, и ему не нужно было задавать вопросов. Он знал. Потому что сам испытал все это, даже не покидая пределов Англии. Склонившись ниже, Томас Гамильтон вытянулся вдоль крепкого тела своего любовника и осторожно поцеловал его в губы. Просыпаться всегда лучше от поцелуя.