Левиафан // Leviathan

      Здание, к которому они приехали, казалось больше, чем любое другое в городе. Оно было недалеко от порта, машина ехала по проложенной дороге, и бог благоговел, видя такую огромную, причудливую, белую постройку.       — Что это?       — Это поместье, в котором королева позволила мне остановиться, пока я в Англии, — ответил Лу Хань, выйдя из автомобиля, и помог мальчику, протягивая руку. — Оно близко к порту, а это достаточно удобно.       — А не проще было просто остановиться в городе?       — Может, и проще, но кто отказывается от предложения королевы?       Бог пожал плечами, не зная ответа, и Лу Хань засмеялся, увидев его серьёзное лицо.       — Я позову горничных, чтобы они помыли тебя. А потом мы можем поговорить.       Ванна, к которой его привели, стала самым ярким его впечатлением за то время, пока он был человеком. Вода была тёплой и чистой, она успокаивала его болящие мышцы. Поначалу он стеснялся раздеваться, но горничные ворковали над ним, уговаривая быть свободнее, и он подчинился. Они мыли его тело и волосы странной смесью, которая пенилась и пахла яблоками, и нахваливали его бледную кожу, которая оставалась такой несмотря на палящее солнце. Они обтирали его мягким белым полотенцем, которое было мягче всего, что бог испытывал прежде, и нарядили в одежду, которая не собиралась падать к лодыжкам и висеть на плечах. Он чувствовал себя обновлённым. Переродившимся. Он не знал, что быть человеком может быть так приятно.       Его отвели в помещение с мягкими сиденьями и причудливыми столами, где сидел Лу Хань и ждал его. Он улыбнулся, когда бог вошёл в залу.       — Ты выглядишь ещё младше, помывшись. Сколько тебе лет?       Бог неопределённо повёл плечами.       — Много.       — Наверняка чуть больше девятнадцати.       — Я гораздо старше.       Лу Хань быстро взглянул на него, прежде чем вздохнуть.       — Если я правильно помню, ты сказал, что у тебя нет имени?       — Нет.       — Откуда ты родом?       Он указал в окно в сторону моря. Лу Хань обернулся.       — Восток? То есть из Азии. А откуда именно?       Бог сконфужено промолчал, не зная, что ответить.       — Из Китая? Монголии? Кореи? Японии? Ты не похож на индийца или русского, но, может, ты метис… Или, может, ещё южнее? Из Филиппин или Ост-Индии?       Он никогда не слышал подобных названий, но узнал одно.       — Из Китая, — машинально сказал он. Отчасти он действительно пришёл оттуда — именно там он в первый — и последний — раз повстречал Лу Ханя. Мальчик тогда сказал ему, что он из Северного Китая.       Ответ оказался удачным, потому как Лу Хань одарил его мягкой улыбкой и добрым взглядом.       — Так ты с моей родины. Странно, что у тебя нет имени. Даже девочек в борделях, как правило, как-то зовут. Ты жил на улице всю жизнь?       Фактически это было верно, так что бог кивнул.       — Так… Уже более или менее понятно. Но это не объясняет, почему у тебя нет владельца. Кто-то должен был привезти сюда тебя как экзота…       — Я не экзот.       Лу Хань поднял бровь.       — Нет?       Бог помотал головой. Он быстро опустил глаза, когда Лу Хань подошёл ближе, чувствуя на себе изучающий взгляд дворянина.       — Тогда как же ты оказался в Англии? — пробормотал он, скорее, самому себе, нежели разговаривая с кем-то, но бог всё равно ответил.       — Киты принесли меня… — сказал он тихо, боясь вызвать ненужную агрессию. Но вместо этого Лу Хань лишь чуть дольше задержал на нём взгляд, будто бы пытаясь добраться до его нутра без скальпеля. Наконец он отошёл к столу и обошёл его.       — Если ты не экзот, то я не вижу причин продолжать относиться к тебе подобным образом. Будет правильнее обращаться к тебе по имени, но раз у тебя его нет…       Бог с любопытством смотрел на Лу Ханя.       — Я тебе его дам, — сказал тот просто.       Ему ничего не приходило на ум. Что он мог сказать? Мальчик, к которому он испытывал симпатию, собирался дать ему имя. Имя, которым бог смог бы называть себя — только его собственное. Не название страха и смерти, а имя, которым Лу Хань будет звать его. Он пытался не выказывать своего волнения, но Лу Хань заметил его очевидное беспокойство и улыбнулся.       — Сюминь. Как тебе? Прекрасный самоцвет*.       Оно подходило тому, чья красота была поразительна — как у мальчика перед ним. Бог шёпотом повторил имя, пробуя его. Оно было плавным и легко перекатывалось на языке. Он улыбнулся, и его щёки мило округлились, а глаза превратились в полумесяцы, и он прыгнул вперёд, заключая молодого дворянина в крепкие объятия.       — Спасибо… Спасибо тебе, Лу Хань.       Он, наверное, повторял эти слова тысячи раз, пока из глаз его текла вода от счастья, переполнявшего грудь. Так, что было почти больно. Лу Хань просто обнимал его в ответ, поглаживая по спине, и, смеясь, ответил весёлым «пожалуйста».       Когда вода стекла ему на губы, Сюминь слизнул её, и на вкус она была как море.

***

После этого бог остался с Лу Ханем. Он не чувствовал необходимости возвращаться в порт, а Лу Хань не был против того, чтобы он находился здесь, так что решил, что так тому и быть. Сюминь был так очевидно влюблён в своё новое имя, что отзывался словно верный щеночек, когда бы Лу Хань ни произносил его. Это непременно вызывало улыбку на лице молодого дворянина, и он старался произносить его как можно чаще, зная, что это делает Сюминя счастливым.       Приблизительно на третий день его пребывания в поместье Лу Ханя бог забылся сном без сновидений на кровати юного дворянина, пока тот читал книгу в кресле. Когда он проснулся, была уже глубокая ночь, а на талии ощущалась тяжесть руки. Он повернулся и увидел рядом человека: Лу Хань спал на животе, отвернув голову, и дышал глубоко и размеренно. Сюминь улыбнулся и провёл по руке на своей талии, а затем положил сверху свою, переплетая их пальцы. И довольно скоро вновь погрузился в сон.       Когда Лу Хань проснулся, Сюминь прижимался к нему спереди, а его собственные руки властно обвивали маленькое тело, как если бы он во сне притянул мальчика ближе. Воздух пах океаническим бризом, и странное спокойствие вновь погрузило его в сон.       В обед следующего дня Лу Хань захлопнул книгу и встал, чем обратил на себя внимание Сюминя, который сидел на полу у изножья кровати. Перед ним была раскрыта огромная книжка с картинками, и он пытался самостоятельно научиться читать. Когда Лу Хань рассказал ему, что слова на бумаге могут рассказать ему что угодно, начиная с исторических фактов и заканчивая самыми невероятными фантазиями, бог немедленно стянул себе одну. В этом было странное очарование: Сюминь сказал, что он стар, но вёл себя в точности как ребёнок.       — Хочешь сходить в бассейн?       — Что такое бассейн?       — Он чем-то похож на ванну, только построен прямо в земле. И в нём помещается гораздо больше воды, — объяснил Лу Хань.       Заинтригованный, Сюминь поднялся с пола, отряхнувшись, и позволил Лу Ханю вывести себя из комнаты.       Сюминь следовал за Лу Ханем по коридорам, пока они наконец не дошли до огромного помещения, где окна тянулись от пола до самого потолка, открывая вид наружу. Он приоткрыл рот, когда увидел огромные массы чистой воды в центре комнаты. Она была сверкающе-голубой, и её абсолютнейшая красота напомнила богу его любимый океан, каким он был до того, как люди загрязнили его. Он посмотрел на Лу Ханя, намереваясь спросить, что это, но увидел, что человек снял с себя одежду, стянув все вещи до единой, пока не остался обнажённым, и нырнул в бассейн, вскинув руки вверх, и мышцы на его спине красиво напряглись, когда он вошёл в чистую воду. Сюминь подошёл к краю бассейна, наблюдая за юношей, который проплавал под водой добрую минуту, прежде чем всплыть на поверхность и, убрав рукой волосы, повернуться к богу.       — Он не такой большой, как в клубе, но тоже достойного размера. Не хочешь присоединиться?       — Я не умею плавать, — признался он.       Лу Хань только усмехнулся.       — Я могу научить тебя. Иди сюда, здесь помельче.       Он стал двигаться в сторону другого края бассейна, где уровень воды действительно был ниже, и вода плескала на уровне его обнажённых бедёр. Сюминь прошёл по краю бассейна, крепко вцепившись в свою рубашку руками.       — Мне нужно раздеться?       — Желательно. Но если тебе неудобно, можешь остаться в рубашке.       Бог не мог забыть, что случилось, когда он последний раз был обнажён, даже спустя столько времени пугающее видение, как его одежду срывают с тела, тревожное ощущение рук того моряка на плечах возвращало наивного и непонятого бога в прошлое. Люди были жестоки, и даже когда он видел подобное обращение с экзотами, слоняясь по улицам, он и представить не мог, что ожидало их в конце. До сих пор на его теле не сошли синяки с того дня, когда моряк жестоко схватил его. Пальцы оставили отметины на шее, а на бедре, уродливом и распухшем, от удара расцветало красное, жёлтое и лиловое.       Но если это Лу Хань…       Сюминь рвано вздохнул, прежде чем расстегнуть штаны и стянуть подтяжки, а затем разулся, ступив босыми ногами на холодный пол. Он остался в рубашке, нервно провозившись с пуговицами, но всё же сделал шаг вперёд, когда Лу Хань подозвал его, протянув руку.       От ощущения, как вода омывает его ноги, бог на мгновение забыл как дышать, уставившись на кристально чистую воду с любовью и обожанием. Он ступил в воду обеими ногами, позволяя воде охладить его тёплую кожу. Дно было из керамической плитки, а не песка, как он ожидал, но ему было всё равно. Он вошёл глубже, чуть пошатнувшись, когда вода заплескалась на его икрах, но уверенная рука схватила его за запястье, не позволяя упасть. Сюминь поднял взгляд от сверкающий воды и нашёл глаза Лу Ханя. Не отрываясь, они смотрели друг на друга, пока бог неуклюже входил в воду.       Лу Хань потянул его на себя, позволяя упасть в свои объятия, их тела оказались по пояс в воде, и руками он обвил тело бога, притягивая ближе. Непроизвольно Сюминь стал ловить ртом воздух, когда от прохладной воды по позвоночнику пробежали мурашки, а потом вдруг схватил Лу Ханя за шею, машинально обвив его тело ногами, и повис на нём, боясь утонуть. Он насупился, когда Лу Хань одарил его смешком, за который тут же извинился.       — А теперь посмотрим, научим ли мы тебя плавать.       На деле получилось, что Сюминь, едва поняв, как плавают люди, справлялся поразительно хорошо. Он связывал это с тем, что раньше был Левиафаном, а теперь ещё и научился лучше контролировать своё тело. Он мог задерживать дыхание куда дольше, чем Лу Хань, и с каждым движением его ног рябь на воде, казалось, направляла его, и он двигался вслед.       Он вынырнул спустя три минуты, и Лу Хань смотрел на него с улыбкой.       — Мне казалось, ты говорил, что не умеешь плавать.       — Не умел.       — Ты плаваешь как русалка.       Русалка? Лу Хань как-то спрашивал его, не русалка ли он. Они были странной помесью человека и рыбы, и, если Сюминь правильно помнил, причудливые работы с изображением этих существ украшали вывески в городе. Он просто двигался так, как делал это в то время, когда жил в океане в своём прежнем теле. Так он чувствовал себя естественно.       — Думаю, я плаваю больше похоже на кита, — нахмурился он.       Услышав это, Лу Хань поднял бровь, но всё равно улыбнулся этим причудам. Он нырнул под воду, и Сюминь последовал за ним, широко раскрыв глаза и пытаясь убрать мешающие обзору волосы. Он плавал не так изящно, но было что-то такое в том, как чистая вода бликами и отражениями танцевала на теле Лу Ханя, что делало его будто бесплотным, неземным. Бог остановился и, поражённый, стал наблюдать. Он удивлённо вскрикнул, когда Лу Хань подплыл к нему и, ухватив руками за талию, поднял их тела из воды. Сюминь снова непроизвольно обвил руками шею Лу Ханя, когда они резко сделали глоток воздуха.       Они были слишком близко, заметил Сюминь запоздало. Очень слишком близко. И он не удержался и потянулся вперёд, уткнувшись лбом в лоб Лу Ханя, их влажные волосы прилипли к щекам и бровям. Восторженный, он смотрел, как капли воды стекают по коже Лу Ханя, но едва ли знал, что человек тоже восторженно смотрит на него.       Не думая, Лу Хань сократил пространство между ними, прижавшись губами к губам Сюминя, что оказались удивительно мягкими. Бог не двигался, в замешательстве широко раскрыв глаза, и, даже оттолкнув Лу Ханя, мог только продолжать смотреть.       — Ты на вкус как океан, — сказал Лу Хань, затаив дыхание.       Прежде чем Сюминь смог извиниться, Лу Хань снова соединил их губы, на этот раз целуя с большей страстью и прижимая маленькое тело ещё ближе. Он обожал бога в своих руках, восхищаясь тем, как тонкая ткань намокшей рубашки пристаёт к хрупкому телу, обнажая мягкую, но крепкую плоть под ней. Он чувствовал её любопытными руками, пробираясь под одежду, чтобы прикоснуться и сжать мягкую кожу. Тело его было подобно луне — тёплое и светящееся, но не властно-жаркое, как солнце, и это напомнило ему ночь, случившуюся с ним давным-давно, когда он встретил короля морей, в жизни, что была до этой. Ночной воздух в ту ночь был на вкус в точности как губы бога — тишина только что прошедшего дождя, смешанная с солёным океанским бризом и, как это ни странно, сладостью разложения.       Как если бы язык Сюминя таил шёпоты тысячи жизней, и они танцевали и покалывали рот Лу Ханя, заставляя его стонать и наклонять голову в попытке получить больше, прижимая бога в своих руках так близко, как только позволяли их тела. Ответом ему было мурчание, когда мальчик стал робко целовать его в ответ. Водоворот воспоминаний кружил ему голову, но все они сложились в одно слово:       — Левиафан…       Сюминь мог только улыбнуться, сжав с обожанием лицо юного дворянина в своих руках и прикрыв глаза так, что соблазнил Лу Ханя быстрее, чем это когда-либо удавалось любому экзоту, и бог жадно целовал своего человека.

***

Лу Хань не мог насытиться Сюминем. Он буквально тонул в нём и не мог удержаться от того, чтобы красть поцелуи всякий раз, как ему выпадал шанс. Поцелуй утром, поцелуй на ночь. Поцелуй после обеденного чая, поцелуй перед чтением. Его любимым, однако, был поцелуй, после которого губы бога оставались припухшими и недовольно красными от лёгких укусов, и рот его купидона блестел от слюны. Он любил едва слышное хныканье и вздохи, которые срывались с этих губ, когда он отстранялся, и это побуждало его с каждым разом брать всё больше.       И настолько, насколько он любил губы Сюминя такими, он бы хотел видеть их тонкими — тонкими и широко растянутыми вокруг…       — Ты и правда на вкус как море, — сказал он, украв очередной целомудренный поцелуй у мальчика, что часто и тяжело дышал под ним. Он уговорил его, такого стыдливого, оказаться в своей кровати, после того как заскучал во время своего ночного чтения и отбросил все остальные дела, когда Сюминь, нервничая, ответил ему взаимностью, имея за плечами те «знания» и опыт, что у него был в этом деле. С ним было так, как ни с кем другим прежде, и Лу Хань даже ненадолго задумался, не смахивает ли он на педофила.       — А ты как яблоки, — неожиданно сказал Сюминь, отчего юный дворянин в удивлении изогнул бровь.       — Правда?       — Я не знаю, что ещё сказать, — тихо ответил Сюминь — и это Лу Хань тоже заметил. Бог никогда не говорит громче, чем нужно, голос его всегда был тихим и мягким. — Я пробовал только яблоки.       Молодому дворянину показалось это странным, но он не стал ни о чём спрашивать. Он обнаружил, что Сюминь не ест, после первых двух ночей, когда тот ложился, ничего не съев в течение дня, и на утро, кажется, прекрасно себя чувствовал. Это было вне его понимания.       — Тогда как бы ты описал его?       — Я не… — Лу Хань наклонился, чтобы снова его поцеловать, — …знаю. Просто что-то… — ещё поцелуй, — …сладкое, — ещё. — Но в то же время… — и ещё, — …никакое.       Лу Хань промычал в ответ и наклонил голову вбок, чтобы целовать глубже, заставляя Сюминя раскрыть губы шире и впустить его язык. Бог слегка ёрзал под ним, чуть поскуливая, перемежая стоны с рваными вздохами, по-видимому, слишком чувствительный к такому простому действу. Лу Хань целовал его долго, их губы влажно причмокивали, пока они беспорядочно обменивались слюной. Когда он наконец отстранился, у Сюминя совершенно сбилось дыхание и осоловели глаза. Голубые крапинки в его глазах будто стали насыщеннее и прелестно сверкали при свете.       Боги, как же Лу Хань хотел ещё большего.

***

Несколькими ночами позже Сюминь проснулся вместе с ранним утренним солнцем. Сердце его бешено билось, и он странно нехорошо себя чувствовал. Он стал отчаянно трясти человека рядом с собой, плача и шепча его имя:       — Лу Хань… Лу Хань!..       Тот застонал во сне, перевернувшись на другой бок, и часто заморгал, потирая глаза руками.       — Сюминь?.. Что-то случилось?       — В порт. Пожалуйста, отвези меня в порт! — он умолял, и лицо его было перекошено от плача. Лу Хань не понимал. Он ездил в гавань вчера, и когда спросил Сюминя, не хочет ли он составить ему компанию, то ответом ему было сухое нет — он не хотел видеть китобойные суда.       Он не спрашивал Сюминя, зачем тому внезапно понадобилось в порт в такое время, — просто молча собрался и подготовился к выходу. Они оказались в городе менее чем через пару часов.       Безумствуя, бог приказал ехать в гавань, всё время подгоняя, но улицы были переполнены гораздо сильнее, чем обычно, и нетерпеливо Сюминь выскочил из машины и, пробираясь сквозь огромные толпы людей, поспешил к причалам. Лу Хань закричал, прежде чем последовать за ним, пытаясь не упустить его из виду.       — Дамы и господа! — огромный китобой закричал толпе, стоя на сложенных коробках и ящиках. Сюминь толкался, стараясь пробиться вперёд. От зрелища впереди желудок перевернулся внутри, и, наконец преодолев последний ряд людей, он в ужасе помчался по пирсу.       — Настал момент, которого вы все так долго ждали! Веками мы охотились на это создание! Этого зверя! Наши отцы и китобои поколения назад пали жертвами ярости этого монстра! Но всё кончено!       Лу Хань вышел из толпы, увидев Сюминя, бегущего по пирсу, и последовал за ним. Он увидел огромного кита на якоре, уходящем в море, и ему показалось странным, что тот не был уже разделан.       — Впервые в истории! Дамы и господа, вы станете свидетелями того, как наши китобои войдут в историю! Станут известны тем, что поймали самую великую угрозу всех времен!       С корабля в отдалении послышалось громкое жужжание, звук металла, скрежещущего о металл, эхом разносился в ночном воздухе.       — Мы наконец поймали Левиафана!       Сюминь споткнулся на краю пирса, когда толпа начала кричать и улюлюкать. Он с ужасом смотрел, как странный, краноподобный механизм на корме корабля пришёл в движение, стальные путы стали наматываться на шкив. Песнь агонии и страха достигла его ушей, и грудь болезненно сжало.       С морских глубин на поверхность стал подниматься хвост. Крики стали ещё громче, когда показалось тело. Это был в действительности огромный кит, но едва ли он мог сравниться в размере с настоящим Левиафаном. Это был не великий бог. Это не мог быть он — он стоял здесь.       И он кричал.       Его голос был просто одним из толпы, но он всё равно кричал. Он кричал в агонии, в ужасе и отвращении, рвя волосы на голове, и смотрел, и слёзы текли по его щекам. Кит, его дитя, был подвешен за хвост, его тело было истыкано гарпунами, будто иглами. Они пронзали его над плавником и уходили глубоко в тело, всего их было шесть, стянутых сложным узлом, завязанном на кране.       Подвесив за раны, кита вытащили из воды, и его глубокий голос эхом разносился в воде. Он был так огромен, что даже краном его смогли вытащить лишь наполовину. Он бил плавниками по поверхности, силясь освободиться и сбежать, но он устал. Устал, был ранен, истощён и изнеможён.       Сюминь упал на колени, царапая кожу о дерево, но едва ли чувствовал это. Он всё ещё кричал, плача, и сердце его разрывалось. Этот кит был одним из первых. Когда не стало его собратьев, и он остался один, этот кит был одним из первой стаи, что бог создал из земли и кораллов, из шёпотов, таящих другие жизни. Этот кит плавал вместе с ним на глубине много лет назад. А теперь он был свидетелем его жестокой смерти.       Люди на корабле тыкали и кололи кита своими маленькими гарпунами, и Сюминь кричал им прекратить. Его голос затерялся в криках и улюлюканье толпы позади. Бог почувствовал руку на своём плече, и повернул голову, встретив печальное лицо Лу Ханя, на котором было написано сожаление. Тело бога содрогнулось от рыданий.       — Вы, люди… Вы так жестоки, — дрожащим голосом сказал он сквозь слёзы. — Будьте вы прокляты, жители суши… Вы будете гореть за свою жестокость, — голос его постепенно становился всё громче. — Весь ваш род заслужил мою ярость. Меня не мучает совесть, но вот вам… Вам не достаёт милосердия, — сказал он сквозь крепко сжатые зубы. Со всплеском первого куска китового мяса, брошенного в море, слёзы каплями стали падать с лица бога. Предсмертный зов умирающего кита мало-помалу становился всё тише.       — Сюминь…       Лу Хань приближался медленно, и когда понял, что бог больше не собирается убегать, бережно обвил руками маленькое трясущееся тело. Он обнимал его крепко, чувствуя, как в его собственных глазах собираются слёзы от того, что происходило перед ним. Он видел, как убивают китов, но сейчас всё было по-другому.       Это было убийство, на которое их толкали первобытные инстинкты. Варварская пытка. Поступок совершеннейшей и абсолютной свирепости.       — Мне так жаль, — только и мог сказать он. Ответа не последовало, но Сюминь уткнулся лицом в шею Лу Ханя, пряча глаза, чтобы не видеть, как китобои заживо сдирают кожу с его дитя и выбрасывают его плоть в море, делая из этого празднество. Ярко-синяя поверхность окрашивалась в розовый, по мере того как кровь стекала по телу кита. Ещё никогда в жизни не глодало так Лу Ханя чувство вины.       Он отвёз Сюминя обратно в поместье, прежде чем запах крови донёсся до него. Там, наверное, до сих пор свежевали кита или, может, уже разбирались с костями, сжигая остатки в огне, но он отгонял эти мысли, укладывая неожиданно истощённого бога на свою кровать.       — Я устал, — только и сказал он, прежде чем погрузился в глубокий, глубокий сон. Лу Хань наблюдал за ним почти всю ночь, но ни разу Сюминь даже не пошевелился. Он лежал мертвенно-неподвижно, и дворянин множество раз проверял, чтобы убедиться, что он всё ещё дышит.       Празднование в честь смерти Левиафана длилось пять дней. Это всё было преходящее. Лу Ханя пригласили в замок для дальнейшего празднования и признания его роли в поимке зверя. Он никогда прежде так не жалел о том, что занимается торговлей китобойных снастей. Его не было почти месяц, и когда он вернулся, Сюминь по-прежнему спал.       Прошёл целый год, прежде чем бог снова пробудился ото сна. С новой уверенностью и инвестициями китобойный промысел стал ещё успешнее, чем прежде. Сети, гарпуны, корабли стали лучше, они уходили в глубокое море и возвращались с таким количеством туш, от которого Лу Ханя передёргивало. Он отчаянно пытался изменить порядки в обществе, когда люди убивали китов, если их мясо и сжигали останки, делая из этого непонятный культовый обряд, но у него уже сложилась определённая репутация, и было сложно что-либо сделать.       Его родители и королева договорились о свадьбе между ним и наследной принцессой, скрепив обещание кровью всего за несколько дней до этого. Он старался не думать о боли, терзающей грудь, когда он представлял своего бога, по-прежнему спящего безмятежно в его поместье в Англии.       Когда он получил весть о том, что Сюминь проснулся, он благодарил всех богов за то, что ему случилось оказаться в это время в Англии, что сократило время в пути с нескольких месяцев до нескольких дней. Он ворвался в свою комнату и вздрогнул от звука, когда Сюминь резко дёрнул головой и посмотрел на юного дворянина. Когда он понял, кто перед ним, то устало улыбнулся.       — Ты наконец проснулся, — затаив дыхание, произнёс Лу Хань и, подойдя к кровати, взял его руки в свои.       — Как долго я спал?       — Чуть больше года.       Он целовал ладони бога в приступе острой тоски и обожания, спускаясь поцелуями к запястьям и нежно прихватывая кожу. Сюминь тихо вздохнул в ответ на прикосновения, кончики волос Лу Ханя щекотали его пальцы.       — Я хочу уйти, — неожиданно сказал он.       — Прости?       — Я хочу уйти. Я больше не хочу быть здесь.      Сердце Лу Ханя оборвалось.       — Здесь? То есть ты хочешь покинуть поместье? Ты хочешь вернуться в порт?       Сюминь помотал головой.       — Я хочу вернуться в море.       У дворянина внутри всё опустилось, когда он наконец понял, что Сюминь имел в виду. Он не хотел быть человеком. Он устал жить среди них. И неудивительно — после того, что он увидел год назад. Он безмолвно благодарил Сюминя за то, что тот спал всё это время и не видел, что творилось вокруг. Люди убивали китов в таких ужасающих масштабах, что теперь их почти не было видно. И скоро не останется их больше, чтобы охотиться. И Сюминь останется один.       У него были миллионы слов, которые он хотел сказать. Сотни вопросов, тысячи признаний. Но ни одно не сорвалось с его губ. Он мог только оцепенело кивнуть головой, закрыв глаза и крепко держа руку Сюминя в своих.       — Хорошо, — сказал он, уткнувшись ртом в ладонь бога. Та пахла морской солью. — Хорошо.       Он крепко держал Сюминя этой ночью. А на следующее утро тот исчез.

***

      Двумя годами позже Лу Хань стал частью королевской семьи. Парад в их честь был грандиозен, а празднование — ещё грандиознее. Китовое мясо было подано на серебряных блюдах, но он не съел ни кусочка. Они танцевали, они пели, и вся Англия гуляла с ними, устраивая различные праздники. Он улыбался, он пел и танцевал вместе со всеми, но даже спустя два года ноющее чувство вины и сожаления не отпускало его сердце.       Единственное, что Лу Хань отпраздновал в ту ночь их медового месяца, было то, что его новоиспечённая жена оказалась против убийства китов. Она знала, что киты были мирными созданиями и что только Левиафан временами нападал на корабли. Но зверь был мёртв, и больше не было причин убивать китов так жестоко, как они это делали. Китов, в отличие от рогатого скота, было не вырастить на фермах. Они были свободолюбивыми животными, и ей бы откровенно не хотелось жить в мире, где не осталось их песен.       И, словно в отражение их идеалов и мыслей, порт, в котором Лу Хань нашёл Сюминя и который ныне был самым большим китобойным городом в Англии и, возможно, даже в мире, был разрушен на следующий же день. Те, кто видел это, говорили, что песни китов поднялись с океанских глубин, и обрушились на порт, и были они невероятно громкие, а когда всё успокоилось, великий Левиафан вынырнул на поверхность. Люди задрожали от размера и необъятности его и вспомнили «Левиафана», которого они когда-то убили и освежевали. Каким крошечным он показался им сейчас, в сравнении с этим монстром.       Левиафан выпрыгнул из воды, и волны размером с небольшие цунами обрушились на порт. А затем сам зверь пал на пристани, разрушая корабли, скотобойни, дома — всё. Порт был уничтожен. К тому времени, когда подплыли китобойные судна, от города не осталось ничего, кроме руин, а Левиафан уже исчез.       Лу Хань вместе со своей женой пытался изменить образ жизни в стране. Они занимались тем, что закрывали бойни и китобойные доки, порт за портом. Когда королева скончалась, и его жена стала новой правительницей Англии, немедленно был введён запрет на китобойный промысел, и ныне лишь редкий человек, не страшащийся океанского нрава и бурь, отправлялся на поиски китов, подобравшихся слишком близко к поверхности, и продавал китовое мясо на чёрных рынках, вдали от глаз власть имущих.       Конечно, против запрета были протесты, но технические достижения и исследования новых земель достаточно быстро перекрыли гнев, и их общество сделало новый виток в своём развитии. С тех самых пор, как вода накрыла порт, Левиафан более ни разу не показывался.       У Лу Ханя с женой было три ребёнка. Первенцем был сын, который умер в жаре войны, когда ему было двадцать. Была дочь, чьи навыки владения мечом вынуждали генералов склонять головы к её ногам. И младший, мальчик, который посвящал свое время книгам по истории и фантастике. Его любимой историей была история его отца, которая изображала великого Левиафана совсем не таким, каким его описывали в книгах и народных преданиях.       — Ты когда-нибудь сам видел настоящего Левиафана? Откуда ты знаешь, что это правда? — спросил он однажды. И Лу Хань улыбнулся, нежно поцеловав сына в лоб и уложив его в кровать.       — Видел, и, как и я, он делает всё, что в его силах, чтобы защитить своих детей.       Его младший ребёнок умер от смертельной лихорадки в середине своего одиннадцатого лета.       Шли годы, и ранее сильные руки Лу Ханя возраст испещрил морщинами. Он подозвал свою дочь поближе к кровати, в которой лежал, уже не в силах держаться на ногах.       — Не утруждайте себя кремированием тела после моей смерти. Отдайте меня океану, хорошо?       Дочь ударила его, легонько и шутливо, и сказала ему не шутить такими вещами. Он посмеялся, сказав, что не забыл, что она всё ещё его дочь, поэтому у него есть ещё в запасе несколько лет.       Какая ирония, думала она, когда спустя две недели Лу Хань скончался во сне. Держа отца за руку, она упрекала его, спрашивая, отчего он так улыбался, когда смерть забрала его последний вздох. Она не ждала ответа, но его умиротворённое лицо дарило успокоение её сердцу.       Она сделала так, как пожелал отец. Похороны прошли на огромном корабле, когда они отплыли достаточно далеко. Небо казалось им тёмным и мрачным, и когда они поднесли гроб к краю перил, случилось необыкновенное.       — Остановитесь! — прокричала она, и моряки и гости замерли от удивления. Слышен был только плеск волн, ударяющихся о корабль, и воцарилась полная тишина.       Пока не послышалась первая песнь.       Один за другим киты стали появляться на поверхности. Люди на борту заохали от представшего зрелища. Прошли десятилетия с тех пор, как в последний раз видели стаю китов, особенно таких огромных. Они продолжали появляться, всё больше и больше китов выныривали из глубин, выкрикивая кто низко, кто высоко, пока голоса их не слились в единый хор. Люди были ими окружены, казалось, будто корабль покоится на спинах созданий, нежели на воде.       Вода начала вибрировать, сотрясая корабль, как при землетрясении, и появилась морда зверя, что был больше всего, что принцесса когда-либо видела. Его голова появилась над водой, возвышаясь над кораблём, а затем он выгнулся и пал обратно, вызвав жутчайшие волны. Зверь нырнул, щёлкнув хвостом по поверхности, и издал печальнейшую песнь, что отдавалась эхом, казалось, даже в воздухе.       — Скинуть гроб.       — Ваше Высочество? — переспросил моряк.       — Я сказала скинуть гроб! — крикнула она, и глаза её вспыхнули от гнева. Моряки поспешили сделать, как было приказано, и столкнули гроб с края корабля. Тяжёлое дерево приземлилось на спины китов.       Голова великого Левиафана оплыла их корабль по кругу, распевая свою грустную, грустную песнь в унисон с другими китами. Стая начала уплывать от корабля, китов становилось всё меньше, пока не остался один Левиафан. Гроб исчез давно, его, вероятно, уже несли под водой другие киты, люди на борту могли лишь с изумлением и благоговением наблюдать за зверем, который в последний раз оплыл их корабль, перед тем как исчезнуть в глубинах, издав последний оглушительный звук, и наступила тишина.       Когда бы принцессу ни спрашивали о появлении Левиафана на похоронах её отца, она лишь отвечала, что не знает как, но это случилось. И было это больше похоже, будто зверь «приветствовал старого друга».       Сменились поколения, минули века. Истории Левиафана стали лишь легендами. Их рассказывали как страшилки морякам и как сказки о монстрах ребятишкам.       Но очень изредка, раз в несколько веков или около того, в порт будет возвращаться лодка, и моряки на ней будут мертвенно бледными от страха, и руки их будут трястись. Они будут рассказывать, как видели создание столько огромное, что оно могло бы проглотить остров за один раз. Как оно вырвалось из моря, подобно молниям Зевса и гневу Посейдона, и волны были такой силы, что едва не опрокинули лодку. И песни их невесомой гармонией находили отклик где-то глубоко в груди и сотрясали кости.       — Их?       — Двое, — скажут моряки. — Левиафанов было двое.