Друзья ли?

Спустя 3 недели. Дом Бустаманте. Прошло три недели. За это время Буэнос-Айрес снова успел стать для Мии не городом, из которого хотелось исчезнуть, а местом, куда она возвращалась каждый вечер после репетиций, встреч, примерок, бесконечных разговоров с Густавом Салано и таких же бесконечных споров с Пабло. Erreway готовились к большому возвращению, пресса уже успела раздуть слухи до размеров национальной сенсации, Марисса Спиритто-Андраде Колуччи балансировала между свадьбой, репетициями и желанием придушить Гвидо за каждую вторую шутку, а Мануэль впервые за долгое время перестал смотреть на мир так, будто тот задолжал ему объяснение. В этом была заслуга Селены. Не только её, конечно. Время, разговоры, прощение и музыка тоже сделали своё дело. Но именно троюродная кузина Мии и Мариссы ворвалась в жизнь мексиканца так уверенно, будто опоздала на собственный спектакль и теперь собиралась заставить всех смотреть только на неё. Светловолосая хореограф была шумной, красивой, непредсказуемой, слишком прямой для приличного общества и слишком живой, чтобы рядом с ней можно было долго оставаться в прежней тоске. Агиррэ сначала сопротивлялся этому свету, потом раздражался, потом начал улыбаться. А потом Колуччи заметила, что он ждёт сообщений от Селены. И этого уже было достаточно, чтобы наследница модного дома почувствовала: что-то действительно меняется.

***

В тот день она приехала в дом Бустаманте ближе к вечеру. Улицы ещё дышали жарой, но в воздухе уже чувствовалась предконцертная дрожь — та самая, которую невозможно объяснить человеку, ни разу не стоявшему за кулисами перед выходом на сцену. Мия открыла дверь своим ключом и на секунду задержалась в холле. Когда-то этот дом казался ей слишком строгим, слишком чужим, слишком наполненным фамилией Бустаманте, политикой, отцовскими ожиданиями и всем тем, от чего сам Пабло всю жизнь пытался сбежать в музыку. Теперь здесь стало иначе. Не проще, нет. Но теплее. Потому что теперь блондинка входила сюда не как гостья и не как подруга детства, а как женщина, которую ждали. — Пабло, ты дома, дорогой? — позвала она, снимая солнечные очки и оставляя сумку на маленьком столике у зеркала. — В кабинете, родная, — отозвался знакомый голос из глубины дома. — Только не говори, что ты снова принесла список дел по свадьбе Мариссы. Я ещё от прошлого не оправился. Мия улыбнулась и пошла на голос. Кабинет был залит мягким вечерним светом. Бустаманте сидел за столом в расстёгнутой на вороте рубашке, с закатанными рукавами и таким видом, будто последние полчаса пытался победить не документы, а собственное терпение. Перед ним лежали расписание концерта, наброски программы, несколько помятых листов с пометками Густава и карандаш, который, судя по следам на бумаге, пережил нервную атаку. — Если бы это был список по свадьбе Мариссы, ты бы услышал меня ещё с улицы, — сказала Колуччи, подходя ближе. — Но можешь расслабиться. У меня другие новости. — После фразы «другие новости» я обычно расслабляюсь ещё меньше. — Зато ты становишься внимательнее. Пабло откинулся на спинку кресла, и его лицо сразу смягчилось. В глазах появилась та тёплая насмешка, от которой Мия всё ещё иногда теряла мысль на полуслове. Голубоглазый блондин протянул руку, притянул её к себе и усадил на колени так естественно, будто они делали это всю жизнь. — Ну, сеньорита Колуччи, рассказывай. Только предупреждаю: если Гвидо опять придумал «гениальную идею» для выхода на сцену, я переезжаю в другую страну. — Не Гвидо, хотя он тоже, наверное, что-нибудь уже придумал. У меня две новости. Одну расскажу сейчас, вторую — после концерта. Музыкант сразу насторожился. — Нет. Так нечестно. Рассказывай обе. — Не командуй. — Я не командую, я страдаю. — Очень драматично. Тебе бы в театр. — Я живу рядом с тобой и Мариссой. Это уже театр. Блондинка рассмеялась и легко поцеловала его, чтобы не дать продолжить. Бустаманте, как всегда, воспользовался моментом и попытался сделать поцелуй длиннее, но она отстранилась, хитро улыбаясь. — Первая новость: я познакомила Мануэля с Селеной. — Это я знаю. Ты три недели ходишь с лицом человека, который удачно устроил государственный переворот. — Потому что, кажется, они друг другу понравились. — «Кажется»? — Пабло прищурился. — Ты же не употребляешь это слово, если не уверена на девяносто девять процентов. — Хорошо. Он смотрит на неё так, будто не понимает, когда успел попасть в беду, а она ведёт себя так, будто уже решила, что эта беда ей подходит. Достаточно точное описание? Бустаманте тихо рассмеялся и мягко погладил её по талии. — Значит, наш мексиканец оживает. — Да. И я рада. Правда рада. Он заслуживает чего-то хорошего после всего, что случилось. На последних словах голос Колуччи стал тише. Она не хотела снова возвращаться в вину, но иногда прошлое всё равно касалось плеча — не грубо, а напоминая: оно рядом, оно никуда не исчезло, просто больше не должно управлять каждым шагом. Пабло это заметил. За эти недели они научились читать друг друга лучше, чем раньше, потому что теперь хотя бы пытались не прятаться за шутками. — Ми, — произнёс он спокойно, но твёрдо. — Не надо снова говорить так, будто ты обязана всю жизнь расплачиваться за одну ошибку. — Это была не одна ошибка. — Хорошо. За несколько. Всё равно не обязана. — Ты иногда становишься слишком разумным. Это пугает. — Это влияние любви. — Или Густава. Он тоже всех заставляет быть дисциплинированными. — Не сравнивай меня с Салано, иначе я снова начну ревновать. Мия закатила глаза, но улыбнулась. — Ты и так ревнуешь. — Я не ревную. Я наблюдаю. — Угу. Очень угрожающе наблюдаешь. — С моей девушкой собирался ужинать какой-то слишком уверенный продюсер. Я имел право. От этого «моя девушка» у наследницы Колуччи до сих пор внутри что-то тёпло сжималось. Не потому, что ей хотелось принадлежать кому-то, а потому что Бустаманте говорил это не как владелец, а как человек, которому наконец разрешили не скрывать чувства. Девушка коснулась его щеки пальцами. — Твоя девушка сама умеет отказываться от ужинов. — Знаю. — И сама умеет принимать решения. — Особенно решения сбежать в Мадрид. — Бустаманте. — Всё, молчу. Но ты сама дала повод. Она хотела возмутиться, но вместо этого тихо рассмеялась. В этом и была их новая близость: они могли касаться болезненного, не превращая каждый разговор в драму. Не всегда. Не идеально. Но уже могли. — Кстати о решениях, — Мия осторожно сменила тему. — Не забывай, через месяц свадьба Мариссы и Франциско. Пабло устало прикрыл глаза. — Как я могу забыть, если ты напоминаешь мне об этом каждый день? — Потому что вы, мужчины, удивительно талантливо забываете важное. — Я не забыл. Ресторан заказан, приглашения разосланы, платье почти готово, Франциско всё ещё не сбежал, Марисса пока никого не убила. По моим подсчётам, подготовка идёт отлично. — «Пока не сбежал» — это не критерий успешной свадьбы. — Для жениха Мариссы Спиритто-Андраде Колуччи — очень даже критерий. Мия не выдержала и улыбнулась. В этом была правда. Рыжеволосая бунтарка любила так же, как жила: резко, горячо, без полутонов. Франциско рядом с ней казался почти невозможным чудом — спокойным, внимательным, терпеливым. Бланко не тушил её огонь и не пытался превратить в удобную женщину. Он просто стоял рядом достаточно уверенно, чтобы будущая невеста могла перестать воевать хотя бы иногда. — Она волнуется, — сказала Колуччи мягче. — Просто делает вид, что нет. — Она делает вид так громко, что у всех вокруг закладывает уши. — Пабло. — Что? Я люблю твою сестру как родную катастрофу, но факт остаётся фактом. … В дверь кабинета осторожно постучали. На пороге появилась горничная. — Сеньор Бустаманте, к вам гости. Пропустить в гостиную? Пабло вопросительно посмотрел на Мию. — Ты кого-то ждёшь? — Нет. — Тогда тем более интересно. Попросите подождать в гостиной, мы сейчас выйдем. Когда служанка ушла, Колуччи поднялась с его коленей и поправила юбку. — Надеюсь, это не твой отец. — Если бы это был мой отец, в доме стало бы холоднее. — Не начинай. — Я даже не успел. — Ты уже начал лицом. Бустаманте усмехнулся, взял её за руку и повёл в гостиную. … Там их ждал Густав Салано — высокий загорелый брюнет лет тридцати, как всегда безупречно собранный, с кожаной папкой в одной руке и телефоном в другой. Продюсер выглядел человеком, который не верит в хаос, потому что слишком часто сам превращает его в расписание. За три недели он успел стать для группы одновременно спасением, раздражителем и главным поставщиком фраз вроде «выдохнете после концерта». — Густав? — Мия остановилась у входа. — Что случилось? — Ничего страшного. Но планы меняются. — После этих слов обычно начинается катастрофа, — заметил Пабло. — Концерт переносится на два часа раньше, — сообщил Салано, не обращая внимания на комментарий. — Организаторы изменили телевизионную сетку. Erreway всё ещё открывают Национальный фестиваль музыки, но саундчек, пресс-подход и генеральный прогон сдвигаются. Мия медленно вдохнула. — На сколько раньше саундчек? — На три часа. — Я кого-нибудь убью. — Прекрасно, рабочий настрой появился, — спокойно сказал продюсер. — Именно поэтому я приехал лично. Нужно, чтобы вы сразу предупредили остальных и перестроили день. Завтра на вас будет смотреть вся страна. После слухов, паузы, возвращения и нового материала вам нельзя выйти просто хорошо. Нужно выйти так, чтобы люди забыли, что вообще сомневались. Пабло взял папку с обновлённым расписанием, быстро просмотрел листы и поморщился. — Марисса уже знает? — Я написал ей. В комнате повисла пауза. — Ты написал Мариссе? — переспросила Колуччи с таким выражением, будто Салано только что признался в опасном преступлении. — Да. Телефон в руке продюсера завибрировал почти сразу. Брюнет взглянул на экран, прочитал сообщение и поднял брови. — Она угрожает сжечь мой ежедневник. — Это ещё мягко, — сказала наследница модного дома. — Значит, в хорошем настроении. — Вот теперь я волнуюсь, — сухо заметил Густав. Бустаманте хмыкнул. — Добро пожаловать в нашу жизнь. Салано положил папку на стол. — Я оставлю вам план. Завтра никаких опозданий, никаких внезапных решений, никаких драм перед выходом на сцену. Мия и Пабло одновременно посмотрели друг на друга. — Что? — насторожился продюсер. — Ничего, — ответила блондинка слишком быстро. — Просто «никаких драм» для нашей компании звучит смело, — добавил Бустаманте. — Тогда хотя бы сделайте вид, что стараетесь. — Это мы можем, — пообещала Колуччи. Густав направился к выходу, но у двери обернулся. — И ещё. Береги голос. — С голосом легче, чем с нервами. — Нервы тоже береги. Они нужны до пятницы. … Когда дверь за продюсером закрылась, девушка взяла папку и задумчиво пролистала новое расписание. — Завтра будет сумасшествие. — Завтра будет сцена, — поправил Пабло. Она подняла на него взгляд и улыбнулась. — Ты учишься говорить правильные вещи. — Я живу с отличным преподавателем. — Пока не живёшь. — Пока, — спокойно повторил он. Эта короткая фраза неожиданно повисла между ними чем-то большим, чем шутка. Мия отвела взгляд первой. Не потому, что испугалась. Просто внутри снова шевельнулась вторая новость — та самая, которую она собиралась сказать после концерта. Хорошая. Огромная. Страшная именно потому, что хорошая. Но она не успела ничего ответить. … Входная дверь снова открылась, и вместе с быстрыми шагами в дом ворвался звонкий женский голос. — Если вы заняты, притворитесь, что всё равно рады! Я всё равно уже вошла! — Селена, — Колуччи рассмеялась ещё до того, как кузина появилась в гостиной. — Ты когда-нибудь научишься ждать, пока тебя пригласят? — Зачем? Меня и так любят. Селена вошла так, будто гостиная Бустаманте была сценой, а она — главной звездой вечера. Высокая статная блондинка с выразительными глазами, лёгкой походкой танцовщицы и улыбкой, способной обезоружить даже самого мрачного человека, мгновенно заполнила комнату собой. Рядом с ней шёл Мануэль. Мексиканец выглядел спокойным, но в его взгляде было то новое тепло, которое Мия заметила ещё неделю назад и теперь каждый раз встречала с тихой радостью. — Агиррэ, — Пабло подошёл к другу и хлопнул его по плечу. — Хорошо, что ты здесь. Концерт перенесли на два часа раньше. — Серьёзно? — Мануэль сразу стал собраннее. — Густав? — Кто же ещё мог принести такую радость лично, — ответила Колуччи. Селена сняла очки и огляделась. — Концерт раньше, свадьба через месяц, репетиции каждый день… Ваша жизнь похожа на танцевальный номер, где кто-то забыл сказать половине участников, что музыка уже началась. — Вот поэтому ты нам и нужна как хореограф, — заметила Мия. — Я нужна вам как голос разума и красоты. — Голос разума? — переспросил Агиррэ. — Не разрушай мой образ. — Я просто уточняю. — Вот за это ты мне и нравишься. Рядом с тобой я кажусь ещё ярче. Пабло тихо усмехнулся, а Мия с удовольствием заметила, как мексиканец смутился. Совсем немного, почти незаметно, но для человека, который раньше держал эмоции под замком, это было почти признанием. — Так что вы здесь делаете? — спросила Колуччи, обнимая кузину. — Только не говори, что просто заехали мимоходом. У тебя слишком довольное лицо. — А что, мы не можем просто так навестить любимую родственницу и её ревнивого музыканта? — Я не ревнивый, — автоматически сказал Пабло. Все посмотрели на него. — Ладно, немного ревнивый. — Прогресс, — одобрительно сказала Селена. Мануэль перевёл взгляд на Мию. — Мы хотели сказать спасибо. — За что? — За знакомство, — ответила хореограф раньше, чем он успел продолжить. — И за то, что ты вмешалась в нашу жизнь с видом человека, который точно знает, что делает. — Обычно это опасный вид, — заметил Бустаманте. — Обычно да, — согласилась Мия. — Но в этот раз я была права. Агиррэ посмотрел на неё мягче. — Похоже, была. В этих двух словах было больше, чем простая благодарность. Было признание: он больше не стоит на месте, где остался после их разрыва. Ему всё ещё могло быть больно, но боль перестала быть центром его мира. Селена, со всей своей шумной энергией, не заменила прошлое и не стерла его. Она просто открыла дверь туда, где Мануэль снова мог смеяться, спорить, интересоваться, ждать следующей встречи. — Мы не торопимся, — сказал мексиканец, словно заранее объясняя то, чего никто ещё не спросил. — Просто… нам хорошо рядом. Селена тут же повернулась к нему. — «Просто нам хорошо рядом»? Мануэль, ты сейчас почти признался в чувствах. Я горжусь. — Я сказал обычную фразу. — Для тебя это эмоциональный подвиг. Пабло рассмеялся. — Она быстро тебя поняла. — Не помогай ей, — сухо сказал Агиррэ. — Поздно, — кузина довольно улыбнулась. — Он уже на моей стороне. — Я на стороне зрелища, — уточнил Бустаманте. Мия подошла к Мануэлю и обняла его. Без неловкости, без прежней боли, без попытки вернуть то, что закончилось. Он обнял её в ответ спокойно, по-дружески, и это оказалось важнее любых слов. Она почувствовала, что они действительно выжили после правды. Не стали прежними, но сохранили друг друга. — Я рада за тебя, — сказала она тихо. — Я знаю. — Правда рада. — Я тоже, — ответил мексиканец. — За тебя и Пабло. Колуччи отстранилась и встретила его взгляд. В нём больше не было скрытого упрёка. Только лёгкая грусть и честное принятие. — Спасибо, Ману. — Только не начинайте сейчас все плакать, — вмешалась Селена. — Я не для этого красиво накрасилась. — Вот теперь я точно вижу семейное сходство, — сказал Пабло. — Осторожнее, Бустаманте, — предупредила Мия. — В нашей семье это может быть и комплиментом, и угрозой. Селена хлопнула в ладоши. — Так, раз уж мы все такие счастливые и эмоционально развитые, предлагаю перейти к делу. Завтра концерт. Я посмотрела вашу хореографию и хочу сказать мягко: вы двигаетесь так, будто каждый отдельно переживает личную драму. Пабло поднял руку. — У нас были причины. — У всех есть причины. Публика за это не платит. Колуччи прикусила губу, чтобы не рассмеяться. — Она права. — Спасибо. Сегодня вечером короткая тренировка. Не спорить. — Мы вообще-то планировали отдыхать, — осторожно сказал Мануэль. Хореограф повернулась к нему с самой сладкой улыбкой. — Милый, ты можешь отдыхать после того, как перестанешь сбиваться на втором припеве. — Я не сбиваюсь. — Сбиваешься, когда смотришь на меня. В комнате стало тихо на одну секунду, а потом Пабло не выдержал и рассмеялся. Мануэль провёл рукой по лицу, но улыбку спрятать не смог. — Она тебя уничтожит, — сказал Бустаманте. — Уже начала, — пробормотал Агиррэ. Селена и Мануэль ушли через полчаса, успев обсудить время тренировки, предупредить, что Мариссу нужно будет ловить до того, как она поссорится с Густавом окончательно, и договориться встретиться на площадке утром. Когда дверь за ними закрылась, Колуччи ещё несколько секунд стояла в прихожей с мягкой улыбкой. Пабло подошёл сзади и обнял её за талию. — Ты довольна собой? — Очень. — Опасное состояние. Обычно после него ты придумываешь что-нибудь ещё. — У меня уже есть кое-что. — Вторая новость? — После концерта. — Мия! Она повернулась в его руках, не скрывая улыбки. — Ты же обещал доверять. — Я доверяю. Но моё любопытство сейчас страдает. — Пусть терпит. — Оно не такое сильное. — Тогда потренируется. Бустаманте вздохнул с таким видом, будто его обрекли на долгое ожидание, но спорить не стал. Вместо этого наклонился и поцеловал её — коротко, нежно, почти невесомо. В этом поцелуе было обещание не давить. И для Мии оно значило слишком много.

***

К вечеру дом Бустаманте наполнился предконцертной суетой. На столе в гостиной лежало обновлённое расписание, рядом — листы с текстами, бутылки воды, заметки Густава и пометки Колуччи, сделанные красной ручкой. Пабло звонил технической команде, Мануэль прислал сообщение, что предупредил музыкантов, Гвидо в общем чате требовал официально назначить его «моральной поддержкой, историческим свидетелем и человеком, который спасёт всех от скуки». Марисса отвечала голосовыми, каждое из которых начиналось спокойно и заканчивалось угрозой. Мия сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела на всё это с тихой улыбкой. Три недели назад она была уверена, что её исчезновение спасёт близких. Теперь видела перед собой живое доказательство обратного: их жизнь была не идеальной, не спокойной, не лишённой конфликтов, но именно в этом шуме, в этих спорах, в этом хаосе и было её место. Бустаманте закончил разговор и сел рядом. — Устала? — Немного. — Хочешь отменим всё и сбежим? Она посмотрела на него с усмешкой. — Плохая шутка. — Очень плохая. Прости. — Ничего. Теперь я сбегаю только на сцену. — Хороший вариант. Он накрыл её руку своей. — Боишься? Мия задумалась. Раньше из гордости сказала бы «нет». Теперь могла быть честной. — Да. Боюсь выйти и не узнать себя. Боюсь, что люди будут ждать прежнюю Мию Колуччи, а я уже не та. Боюсь, что начнётся музыка, и всё, что случилось, станет слишком настоящим. А ещё боюсь второй новости. Пабло сразу стал серьёзнее. — Она плохая? — Нет. — Точно? — Точно. — Тогда почему ты боишься? Мия улыбнулась, но в этой улыбке было волнение. — Потому что хорошие новости иногда меняют жизнь сильнее плохих. Бустаманте замер. В его взгляде промелькнуло понимание, но он не стал задавать вопрос. И это оказалось самым неожиданным. — После концерта? — тихо уточнил он. — После концерта. — Хорошо. Она удивлённо посмотрела на него. — Всё? Без допроса? — Я же обещал доверять. У Мии перехватило дыхание. Она не сразу нашла ответ, поэтому просто сжала его пальцы. — Спасибо. — Не благодари раньше времени. Если после концерта окажется, что ты просто купила новые туфли и три дня мучила меня интригой, я обижусь. — Это не туфли. — Уже легче. В этот момент телефон Пабло завибрировал. На экране высветилось имя Мариссы. Он включил громкую связь. — Да, Спиритто-Андраде? — Если ты ещё раз назовёшь меня только по фамилии, я скажу Мии, что ты в семнадцать лет писал ужасные стихи. Пабло побледнел. — Это клевета. — Это архив. Мия оживилась. — Какие стихи? — Никакие, — быстро сказал Бустаманте. — Марисса, зачем ты звонила? — Чтобы сообщить, что я получила новое расписание, ненавижу Густава, ненавижу ранние саундчеки, ненавижу Гвидо, который предложил выйти на сцену из огромного фальшивого сердца, и ненавижу вас обоих просто за компанию. — Значит, ты готова? — спросила Мия с улыбкой. — Абсолютно. — Я скучала по этому. — По чему? — По нам. На другом конце на секунду стало тихо. Потом голос рыжеволосой смягчился: — Я тоже, сестрёнка. Пабло осторожно сжал руку Мии, но Марисса почти сразу вернулась к привычному тону: — Так, хватит нежностей. Завтра никто не опаздывает. Особенно ты, Бустаманте. — Почему особенно я? — Потому что ты начнёшь собираться за пять минут до выхода, потом будешь искать гитару, потом Мия будет на тебя кричать, потом вы начнёте целоваться вместо того, чтобы ехать, и в итоге вся группа будет ждать вашу романтическую безответственность. — Это несправедливо. — Это прогноз. — Очень точный, — вставила Мия. — Предательница, — пробормотал Пабло. — Любимая предательница, — поправила она. Марисса громко фыркнула в трубку. — Господи, вы невыносимы. Всё, до завтра. И Мия? — Да? — Не бойся. Мы выйдем вместе. Колуччи на секунду закрыла глаза. — Знаю. — Вот и держись за это. Звонок оборвался. В комнате снова стало тихо, но теперь эта тишина не давила. Она была похожа на короткую паузу перед первым аккордом. Пабло посмотрел на неё. — Она права. — Что мы невыносимы? — Что вы выйдете вместе. Мы все выйдем вместе. Мия кивнула. — Erreway возвращается. — Нет, — мягко поправил он. — Erreway уже вернулась. Завтра это просто увидят остальные. Она долго смотрела на него, потом положила голову ему на плечо. За окном темнел Буэнос-Айрес. Город снова шумел, торопился, сверкал огнями, будто не знал, что завтра для четырёх людей всё изменится. Или, может быть, знал — и именно поэтому сиял чуть ярче. Мия сидела рядом с Пабло и впервые за долгое время не хотела никуда исчезать. Завтра будет сцена. Завтра будет музыка. Завтра будет страх, свет, публика, первые аккорды и тот самый момент, когда прошлое либо удержит их за горло, либо наконец отпустит. А после концерта ей придётся сказать Пабло вторую новость. Новость, которая могла изменить их будущее сильнее, чем любое признание.