Друзья ли?

Утро концерта началось не со сцены, не с репетиции и даже не с очередного сообщения Густава Салано, который с шести утра присылал обновления расписания так, будто судьба Erreway зависела от каждой минуты. Для Мии этот день начался с тишины кладбища. Она приехала туда одна. Не сказала ни Пабло, ни Мариссе, ни Мануэлю, ни даже Гвидо, который каким-то чудом узнавал обо всём раньше, чем это успевало случиться. Ей нужно было побыть здесь без свидетелей. Без камер, без голосов, без чужого волнения, без предконцертной суеты, которая уже несколько дней жила в её крови, как слишком быстрый ритм барабанов. Только она, утренний воздух, влажная трава под каблуками и два имени на холодном камне: Франко Колуччи и Соня Рей. Наследница модного дома остановилась у могил родителей и долго молчала. В руках она держала небольшой букет белых роз — не идеальный, не роскошный, не похожий на те композиции, которые приносили сюда в памятные даты помощники семьи. Эти цветы девушка выбрала сама. Почему-то именно это казалось важным: прийти не как сеньорита Колуччи, не как звезда Erreway, не как будущая участница большого концерта, а как дочь, которой всё ещё отчаянно не хватает тех, кто должен был быть рядом. — Ну вот, концерт уже сегодня, — сказала она наконец, стараясь улыбнуться, но голос всё равно дрогнул. — Вы бы, наверное, гордились. Или папа сделал бы вид, что не волнуется, а мама сказала бы, что я слишком бледная и мне нужно поесть. Лёгкий ветер шевельнул пряди у её лица. Мия присела на корточки, осторожно положила цветы и провела пальцами по выгравированному имени отца. Потом коснулась имени Сони. Внутри всё сжалось с такой силой, будто потери, которые она пыталась уложить в прошлое, снова встали рядом. — Как же мне вас не хватает, — прошептала блондинка. — Особенно сейчас. Я всё время думаю: кто поведёт меня к алтарю, если однажды… — Она запнулась, потому что слова вдруг стали слишком реальными. — Кто будет ругать Мариссу за то, что она устроит скандал на собственной свадьбе? Кто будет нянчить наших детей? Моих, её… Господи, мамочка, ты бы так смеялась над нами. Сказала бы, что мы обе невозможные, а потом всё равно помогла бы. Слёзы появились не сразу. Сначала в груди стало тесно, потом защипало в глазах, а уже после этого она позволила себе выдохнуть неровно, почти со стыдом. За последние недели Мия научилась не прятать боль от всех, но здесь всё равно хотелось держаться. Словно родители могли увидеть её и расстроиться, что их маленькая девочка всё ещё не умеет быть счастливой без оглядки. Она опустила ладонь на живот. Жест вышел совсем лёгким, почти невольным, но именно он окончательно разбил последние остатки самообладания. — А ещё… я беременна, — сказала Мия так тихо, будто боялась вспугнуть само признание. — Вы узнаёте об этом первыми. Даже Пабло ещё не знает. Я хотела сказать ему после концерта, но теперь не уверена, что выдержу до вечера. Я боюсь, папа. Очень. Боюсь, что слишком рано. Боюсь, что он испугается. Боюсь, что снова всё изменится, а я только-только перестала убегать от собственной жизни. Но я счастлива. Кажется, я правда счастлива. В этом признании было всё: страх, нежность, растерянность и то странное чудо, которое уже несколько дней жило внутри неё, пока она пыталась привыкнуть к мысли, что теперь её сердце бьётся не только для себя. Вторая новость, которую Пабло должен был услышать после концерта, вдруг стала слишком большой для одного человека. Она больше не помещалась в тайне. Мия достала телефон. Пальцы дрожали, когда она выбрала имя Бустаманте. Он ответил почти сразу, как будто всё это время держал мобильный рядом. — Родная? Ты где? Я думал, ты уже едешь ко мне. Она попыталась сказать спокойно, но голос подвёл. — Пабло, милый… забери меня, пожалуйста. Я на кладбище. На другом конце воцарилась короткая тишина. Потом голос голубоглазого блондина изменился — стал собранным, мягким и тревожным одновременно. — Я буду через пятнадцать минут. Никуда не уходи. — Хорошо. — Ми? — Да? — Дыши. Я уже еду. Когда звонок оборвался, она снова посмотрела на могилы родителей. Слёзы уже катились по щекам свободно, но это были не только слёзы боли. В них было что-то новое — будто прошлое не отпускало её полностью, но уже перестало держать за горло. … Пабло приехал быстрее, чем обещал. Мия услышала шаги по дорожке, но не обернулась сразу. Ей не нужно было видеть, чтобы понять: это он. У Бустаманте была особая манера приближаться в такие моменты — без лишнего шума, без привычной уверенной насмешки, осторожно, будто он входил в комнату, где кто-то спит после долгой болезни. Через секунду его руки легли ей на плечи, и девушка вздрогнула только на миг, а потом расслабилась, узнав родное тепло. — Милая, — тихо сказал Пабло, присаживаясь рядом. — Что случилось? Колуччи хотела ответить, но не смогла. Вместо этого повернулась и уткнулась лицом ему в грудь. Музыкант обнял её крепче, не торопя, не задавая лишних вопросов. Он уже научился: иногда ей нужно сначала перестать дрожать, а потом говорить. — Я просто хотела увидеть их перед концертом, — наконец произнесла она глухо. — Мне казалось, если не приеду, не смогу выйти на сцену. — Надо было сказать. Я бы поехал с тобой. — Я знаю. Но есть вещи, которые сначала нужно сказать самой. Пабло мягко провёл ладонью по её волосам. — Ты сказала? Мия кивнула, но не уточнила, что именно. Слова о беременности снова поднялись к горлу, однако она проглотила их. Не здесь. Не так. Ему нужно было услышать это не между могилами и страхом, а после концерта, когда закончится тот день, к которому они шли все эти недели. — Пойдём домой? — спросил Бустаманте. — У нас через несколько часов концерт, а ты выглядишь так, будто сейчас снова начнёшь командовать всеми сквозь слёзы. Она тихо рассмеялась. — Это очень точное описание. — Я становлюсь наблюдательным. — Не привыкай, это опасно. — Рядом с тобой всё опасно. Он помог ей подняться. Перед уходом Мия ещё раз коснулась камня и шепнула: — Пожелайте нам удачи. Пабло услышал, но ничего не сказал. Только взял её за руку крепче, и вместе они пошли к машине.

***

В доме Бустаманте всё уже дышало предконцертной нервозностью, хотя до выезда оставалось ещё время. На столике в гостиной лежали папки с расписанием, бутылки воды, несколько распечаток от Густава и забытый кем-то медиатор. Горничная пыталась навести порядок, но было очевидно: сегодня даже идеально выстроенный дом не выдержит вторжения Erreway. Мия поднялась в спальню, чтобы привести себя в порядок. После кладбища лицо казалось слишком бледным, глаза — слишком откровенными, а волосы — слишком непослушными для дня, когда на неё будут смотреть тысячи людей. Она долго стояла перед зеркалом, пытаясь увидеть не девочку, потерявшую родителей, и не женщину, которая прячет огромную новость от любимого человека, а артистку. Ту самую Мию Колуччи, которую публика помнила: яркую, уверенную, сияющую. Но отражение смотрело иначе. В нём было больше правды. — Ничего, — сказала она себе тихо. — Так даже лучше. Девушка приняла душ, смыла следы слёз, уложила волосы мягкими волнами и выбрала лёгкий белый сарафан с ярко-жёлтым поясом. Образ получился неожиданно солнечным, почти дерзким в своей нежности. Туфли на высокой шпильке, конечно, были совершенно непрактичны для предконцертного дня, но Мия только усмехнулась. Иногда для уверенности нужны не разумные решения, а правильная высота каблука. Когда она спустилась, внизу уже было шумно. … Марисса Спиритто-Андраде Колуччи приехала первой вместе с Франциско. Рыжеволосая бунтарка, как всегда, вошла не просто в дом, а в пространство, будто сразу заявляя на него права. Будущая невеста была в узких джинсах, кожаной куртке и с таким выражением лица, словно готова одновременно выйти на сцену, организовать свадьбу и подраться с Густавом за ранний саундчек. Бланко держался рядом спокойнее, но по его улыбке было видно: он уже давно перестал пытаться укротить этот огонь и просто научился греться рядом. — Пабло, привет! — Марисса обняла Бустаманте быстро и крепко. — Где моя ненаглядная сестрица? Только не говори, что она снова решила спасти мир в одиночку. — В ванной была. Сейчас выйдет, — ответил голубоглазый блондин и пожал руку Франциско. — Фран, как дела? — Женюсь, друг. Как могут быть дела? Живу в состоянии лёгкой паники и глубокого восхищения. — Хороший ответ, — одобрила Марисса. — Запомни его для алтаря. Франциско улыбнулся. — У алтаря я скажу что-нибудь лучше. — Надеюсь. Я буду в белом платье, мне нужны достойные реплики. … Не успели они обменяться ещё парой фраз, как в дом ворвалась Селена — яркая, шумная, сияющая, будто на улице уже включили софиты специально для неё. За ней вошёл Мануэль, и Мия, спускаясь по лестнице, сразу заметила, как мексиканец придержал кузину за локоть, когда та слишком резко повернулась. Жест был маленький, почти незаметный, но в нём было столько нежности, что Колуччи почувствовала, как внутри стало тепло. — Паблито, дорогой! — Селена бросилась к хозяину дома и чмокнула его в щёку. — Скажи, что вы уже готовы. Я не переживу, если мне снова придётся объяснять артистам, где у них правая нога. — Привет, кошмар всех репетиций, — рассмеялся Пабло. — Комплимент принят. — Ману, — Бустаманте хлопнул друга по плечу. — Готов зажечь? — Если Селена не убьёт меня до выхода на сцену, то да. Хореограф тут же повернулась к нему. — Я не убиваю талантливых людей перед выступлением. Только после, если они плохо двигаются. — Очень успокаивает. — Я стараюсь. В этот момент Мия появилась в гостиной. … Разговор оборвался почти сразу. Она остановилась у нижней ступеньки, немного смутившись от внезапной тишины, но тут же вскинула подбородок — привычный жест сеньориты Колуччи, которая никогда не покажет, что чужое внимание способно выбить её из равновесия. Белый сарафан делал её почти воздушной, жёлтый пояс подчёркивал талию, а высокие туфли добавляли той самой уверенности, без которой она не выходила ни на сцену, ни в жизнь. — Ну что, все готовы зажечь? — спросила блондинка, стараясь звучать легко. Марисса и Селена переглянулись. — Ну ты даёшь, сестричка! — первой выдохнула рыжеволосая. — Нет, подожди, — кузина обошла Мию кругом с профессиональным видом хореографа и женщины, которая разбирается в эффектных появлениях. — Это не просто «ты даёшь». Это «мы все сейчас выглядели обычными людьми, а она решила стать солнечным ударом». Мануэль улыбнулся. — Потрясающе выглядишь, Мия. — Поддерживаю, — добавил Франциско. — Очень красиво. Пабло тут же сделал шаг к девушке и обнял её за талию. — Эй, эй. Это всё-таки моя девушка. Восхищайтесь издалека. — Ревнивый, — хором сказали Марисса и Селена. — Наблюдательный, — поправил Бустаманте. — Угрожающе наблюдательный, — уточнила Мия и поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать его в щёку. — Но спасибо. Он наклонился к ней ближе. — Ты великолепна. Сказал тихо, почти только для неё. И от этого комплимент оказался важнее всех остальных. — Не заставляй меня плакать второй раз за утро, — прошептала Колуччи. Пабло нахмурился, но она сразу покачала головой. — Потом. Всё хорошо. Он не стал давить. Только сжал её руку. Марисса, конечно, заметила этот короткий обмен, но на этот раз удержалась от вопросов. Возможно, потому что и сама слишком хорошо знала, каково это — носить внутри чувство, которое пока невозможно произнести вслух. — Так, романтики, — рыжеволосая хлопнула в ладоши. — Если мы не выедем сейчас, Густав лично привяжет нас к сцене микрофонными проводами. — Он способен, — сказал Мануэль. — И будет прав, — добавила Селена. — Поехали. Я хочу успеть посмотреть, как вы двигаетесь на площадке, пока у меня ещё есть шанс всё исправить. — Слишком вдохновляющая речь перед концертом, — пробормотал Пабло. — Я практичная девушка. Мия оглядела всех: сестру, будущего мужа Мариссы, Мануэля рядом с Селеной, Пабло, который всё ещё держал её за руку. И вдруг поняла, что этот момент — обычный, шумный, смешной — уже сам по себе победа. Они все здесь. Никто не исчез. Никто не молчит о самом важном так долго, что молчание превращается в катастрофу. Сегодня был их день.

***

На площадку они приехали за час до концерта, хотя Густав утверждал, что «за час» — это преступно поздно, даже если по обновлённому расписанию они успевали. Национальный Дворец культуры гудел, как улей. Техники бегали между сценой и пультами, осветители проверяли прожекторы, организаторы говорили сразу по нескольким телефонам, журналисты толпились у ограждений, а за кулисами стоял тот особый запах большого выступления: пыль сцены, горячий металл аппаратуры, лак для волос, кофе, ткань костюмов и нервное ожидание. Мия остановилась за кулисами и на секунду закрыла глаза. Вот оно. То самое место, куда она боялась вернуться и куда всё равно стремилась каждой клеткой. Не потому, что сцена лечила всё. Нет. Сцена ничего не прощала и не жалела. Но она давала голос тому, что внутри. А у них за последние недели накопилось слишком много того, что требовало музыки. Густав появился почти сразу, как будто его вызвала сама возможность опоздания. — Наконец-то. Erreway, на сцену для финальной проверки. Быстро, чётко, без философских пауз. — Он всегда такой ласковый? — спросила Селена у Мануэля. — Сегодня он почти нежный. — Отлично, я уже боюсь обычной версии. … На сцене всё сначала пошло не идеально. Марисса вступила на полтакта раньше, Пабло слишком резко взял аккорд, Мануэль на секунду отвлёкся, когда Селена показала движение у края сцены, а Мия, услышав собственный голос в мониторах, внезапно почувствовала, как тревога поднимается к горлу. Но потом что-то щёлкнуло. Они поймали друг друга взглядом: Колуччи — Бустаманте, рыжеволосая бунтарка — мексиканец, потом все вместе — как раньше, только честнее. Второй прогон вышел сильнее. Третий — почти безупречным. Когда последний аккорд затих, Пабло отступил от микрофона и провёл рукой по волосам. — Вот теперь похоже на нас. — Нет, — возразила Мия, всё ещё стоя в свете рабочих прожекторов. — Лучше. Марисса подошла к сестре и легонько толкнула её плечом. — Только не начинай сейчас говорить что-нибудь трогательное, а то я испорчу макияж до выхода. — Ты ещё не накрасилась. — Тем более. Я берегу будущий макияж. Мануэль рассмеялся, а Селена, стоявшая у края сцены, одобрительно кивнула. — Уже лучше. На втором припеве никто не умер, это прогресс. — Спасибо за высокую оценку, — сухо сказал Агиррэ. — Не расслабляйся, милый. После концерта я разберу твои ошибки подробнее. — Вот теперь у меня есть причина пережить концерт. — Видишь? Я мотивирую. Густав посмотрел на часы. — В гримёрку. У вас двадцать минут. — Только двадцать? — возмутилась Марисса. — Ты хотела больше времени, чтобы нервничать? — Я хотела больше времени, чтобы выглядеть потрясающе. — Ты уже выглядишь достаточно опасно. — Это был комплимент? — Максимально близко к нему. Рыжеволосая фыркнула, но спорить не стала. В гримёрке их ждали костюмы, вода, полотенца, листы с программой и тот самый плотный воздух перед выходом, когда даже самые привычные люди начинают говорить тише. Селена помогала Мии поправить пояс и несколько прядей у лица, Марисса красила губы перед зеркалом, Франциско стоял у двери и наблюдал за невестой с выражением человека, который до сих пор не верит своему счастью. Мануэль настраивал гитару, а Пабло сидел рядом с Мией и время от времени смотрел на неё слишком внимательно. — Что? — не выдержала Колуччи. — Ничего. — Ты смотришь так, будто я сейчас исчезну. Он замер, потом честно ответил: — Иногда ещё боюсь. Её лицо смягчилось. Девушка осторожно взяла его за руку под столом, чтобы остальные не превратили этот момент в коллективное обсуждение. — Я здесь. — Знаю. — И выйду на сцену. — Знаю. — И после концерта скажу тебе новость. Пабло глубоко вдохнул. — Вот это как раз самая тяжёлая часть ожидания. — Потерпи ещё немного. — Ради тебя — да. Марисса, конечно, услышала последнюю фразу и тут же повернулась. — Если вы сейчас начнёте быть слишком милыми, я потребую отдельную гримёрку. — Ты всё равно будешь приходить в нашу, чтобы командовать, — сказал Мануэль. — Разумеется. Но официально буду возмущаться. Гвидо, ворвавшийся в гримёрку без стука ровно в этот момент, вскинул руки. — Я чувствую драму, любовь, пот и плохую вентиляцию! Значит, я вовремя. — Лассен, — хором сказали сразу несколько голосов. — Что? Я пришёл поддержать. И заодно проверить, не нужно ли кому-нибудь срочно спасти настроение. — Нам нужно, чтобы ты не мешал, — сказала Марисса. — Это почти просьба о помощи. — Это предупреждение. Гвидо приложил руку к сердцу. — Как я скучал по вашей агрессии. Франциско усмехнулся. — Они так выражают любовь. — Тогда меня здесь обожают. Густав появился на пороге через несколько минут. На этот раз в его лице не было ни раздражения, ни сухой деловитости. Только сосредоточенность человека, который знает цену моменту. — Erreway, ваш выход. Зрители ждут. В гримёрке стало тихо. … Мия поднялась первой. Потом Пабло. За ними Марисса и Мануэль. На несколько секунд они оказались в узком коридоре за сценой, где звук зала уже бился о стены глухой волной. Тысячи голосов, аплодисменты, выкрики, ожидание. Всё, чего они боялись. Всё, к чему шли. Колуччи протянула руку в центр. — Вместе? Бустаманте положил ладонь поверх её. — Вместе. Следом — рука Мариссы. — И без трагических побегов. Мануэль усмехнулся и накрыл их ладони своей. — И без фальшивых нот. Гвидо, стоявший рядом, тут же попытался добавить свою руку. — И без меня вы бы пропали. — Гвидо! — возмутилась Марисса, но всё равно не убрала ладонь. Селена рассмеялась. — Идите уже. Пока я не начала плакать и всех ненавидеть за это. Они вышли под свет софитов.

***

Зал был переполнен. На несколько секунд Мия ослепла от прожекторов, от вспышек, от невозможного гула публики. Потом услышала первые выкрики, увидела плакаты, лица, поднятые руки, слёзы у девочек в первых рядах, улыбки, ожидание. И страх внутри неожиданно не исчез, а стал частью дыхания. Она не была прежней. И это больше не казалось поражением. Первые аккорды ударили по залу. Erreway начали с песни, которую когда-то пели почти на автомате, но теперь каждая строка звучала иначе. Пабло держал ритм уверенно, Мануэль вёл гитарную партию с той самой страстью, за которую его всегда любили, Марисса пела так, будто спорила с целым миром и побеждала, а Мия впервые за долгое время не пыталась быть идеальной. Она была живой. И этого оказалось достаточно, чтобы зал взорвался. Песня сменялась песней. Старые хиты — новыми аранжировками. Новые тексты — молчаливыми взглядами, в которых было слишком много личного. В какой-то момент Мия повернулась к Пабло, и он улыбнулся ей прямо во время проигрыша. На другом конце сцены Марисса подмигнула Франциско, стоявшему у кулис, и тот прижал руку к сердцу с таким видом, что рыжеволосая едва не сбилась от смеха. Мануэль во время второго припева всё-таки посмотрел на Селену, и хореограф победно подняла бровь, словно заранее знала: он не выдержит. Они были не безупречны. Они были настоящими. И публика почувствовала это. Когда основной репертуар закончился, зал не отпустил их. Аплодисменты не стихали, люди скандировали название группы, свет дрожал в дымке, и даже Густав, стоявший за кулисами, выглядел так, будто позволил себе почти улыбнуться. — Бис, — выдохнула Марисса, глядя на остальных. — Ну что, живые? — Почти, — сказал Мануэль. — Более чем, — ответила Мия. Пабло молчал. Он смотрел на неё так странно, что девушка на секунду насторожилась. — Что? — Ничего, — сказал Бустаманте. — Просто запоминаю. — Что именно? — Этот момент. Она не успела спросить дальше. Музыка началась снова, и они вышли на бис. … Последняя песня должна была стать финальной точкой концерта. Свет стал мягче, публика качалась в такт, голоса сливались, и всё происходящее напоминало сон, который оказался слишком настоящим, чтобы проснуться. Когда последняя нота повисла в воздухе, Мия уже готовилась поклониться вместе с остальными, но Пабло неожиданно шагнул к микрофону. — Прошу минуточку внимания. … Зал притих не сразу. Волна аплодисментов ещё катилась по рядам, но голос Бустаманте прозвучал достаточно уверенно, чтобы люди начали замолкать. Мануэль резко посмотрел на друга. Марисса прищурилась, мгновенно почувствовав неладное. Мия застыла рядом, не понимая, что происходит. — Пабло? — тихо сказала она, но микрофон уже поймал только его дыхание. Он повернулся к ней. В свете софитов его глаза казались почти невозможного голубого цвета — ясные, взволнованные, решительные. На лице не было привычной насмешки. Только любовь и тот страх, который бывает у человека перед самым важным шагом. — Здесь, на глазах у этого зала и всех, кто смотрит нас сейчас, я хочу сделать то, что давно должен был сделать, — начал Бустаманте. — Я хочу сделать предложение своей девушке. На несколько мгновений, кажется, время остановилось. Все в зале затаили дыхание, а публика, ещё секунду назад готовая требовать следующую песню, погрузилась в необычную, почти хрупкую тишину. Каждый зритель почувствовал, что происходящее было чем-то особенным, не заранее прописанным номером, не рекламным ходом, не частью шоу. Это был момент, который случался прямо сейчас. Пабло опустился на одно колено и достал из кармана бархатную коробочку. Внутри блеснуло золотое кольцо — изящное, красивое, совсем не кричащее, но такое точное, будто выбирали его не ради роскоши, а ради неё. Бустаманте поднял глаза, полные любви и решимости, и продолжил: — Мия, солнышко, я уже один раз тебя потерял и больше не хочу повторений. Ты — моё всё. Мой дом, моя музыка, моя самая большая правда. Я люблю тебя и хочу прожить с тобой всю жизнь. Ты станешь моей женой? Мия стояла потрясённая. Взгляд метнулся от кольца к Пабло, потом к Мариссе, которая уже закрывала рот ладонью и явно пыталась не расплакаться раньше невесты, потом снова к мужчине перед ней. Все слова, которые она готовила для своей второй новости, исчезли. Осталось только сердце, которое билось слишком громко, и ощущение, что мир вдруг стал огромным и очень близким одновременно. Она сделала шаг к нему, потом ещё один. Слёзы уже текли по щекам, но на этот раз девушка даже не пыталась их скрыть. — Да, — прошептала она сначала так тихо, что услышал только он. Потом сильнее, сквозь смех и слёзы: — Да, я согласна! … Зал взорвался аплодисментами. Пабло поднялся, и Мия бросилась ему на шею, прижимаясь так крепко, будто весь шум мира больше не имел значения. Он надел кольцо ей на палец, поцеловал её руки, потом губы — уже под оглушительный рёв публики, свист, крики и счастливый смех их друзей. Марисса первой подлетела к сестре и обняла обоих сразу. — Я убью тебя позже за то, что ты не предупредил! — крикнула она Пабло сквозь шум. — Но сейчас это было красиво, Бустаманте! Мануэль рассмеялся и хлопнул друга по плечу, Селена плакала и одновременно возмущалась, что у неё сейчас потечёт макияж, Франциско улыбался так, будто видел перед собой не просто предложение, а обещание целой новой жизни. Даже Густав за кулисами позволил себе аплодировать. Концерт завершился уже не как обычное выступление. Он стал историей, которую зрители будут пересказывать ещё долго: о возвращении Erreway, о песнях, которые звучали иначе, о группе, сумевшей выйти на сцену после боли, и о предложении, сделанном под светом софитов. Но для Мии и Пабло этот вечер был не финалом концерта. Это было начало их новой истории.