Страшная сказка

С утра мой любимый заметно нервничает и поторапливает меня. Он явно не ожидал, что наше маленькое приключение растянется до самого рассвета. Улыбаюсь, вспоминая бессонную ночь. — Сегодня же воскресенье, никого нет, ты сам говорил, — мурлыкаю я, лениво потягиваясь. — Ну же, мой серый волк! — Шаловливо закусывая губу, расстегиваю верхнюю пуговку его куртки. Он отстраняет мои руки и снова плотно застегивается. — Галчонок, — касается теплым ладонями щек, заглядывая в глаза, — соберись. Ты же знаешь, у меня начальство строгое и беспощадное: если кто застукает, мало не покажется. Давай, у тебя десять минут, а я пока тут осмотрюсь, просчитаю пути к отступлению, — целует нежно в припухшие губы и бесшумно исчезает за дверью. Падаю обратно на матрац. Рассеянно оглядываю маленькую комнатенку, так неожиданно давшую нам приют. Вообще-то это кладовка, в которой хранят старые списанные матрацы и плотно набитые огромные мешки с ветхим постельным бельем. Но, к моему огромному удивлению, за неприметной серой дверью нашлись малюсенький туалет и тесный душ. Как объяснил Серега, раньше комнатка была жилой: там останавливались командированные офицеры, но потом за ненадобностью ее стали использовать как кладовку. Потираю глаза — еще бы часик поспать, а потом чашечку кофе — мечтательно улыбаюсь. Серега — полная моя противоположность. Вроде и не он провел со мной страстную ночь — вскочил и побежал, вот что значит офицерская выучка! А одежда? Вчера в порыве страсти срывали ее и разбрасывали не глядя. А утром его форма каким-то волшебным образом оказалась аккуратной стопочкой сложена на одном из мешков с бельем. Мои же вещи… Беспомощно оглядываюсь в поисках своей одежды. — Ладно-ладно, собираюсь, — ворчу сама на себя вполголоса. Кутаюсь в простыню и сонно, шатаясь из угла в угол, соображаю, куда забросила свой лифчик. Так, трусики, джинсы есть, вон рубашка в углу скомканная. Надеваю те предметы туалета, которые уже обнаружены. Где же лифчик? — Почему посторонние в части? Властный голос заставляет вздрогнуть. Испуганно ойкаю и быстро разворачиваюсь, чтобы оказать лицом к лицу с крепким, уже немолодым мужчиной. Он беззастенчиво меня разглядывает. Строгое, мужественное и довольно симпатичное лицо, только неподвижное, застывшее, словно маска, и глаза… неестественно светлые, холодные, будто неживые. Смотрит, не моргая, как слепой, так и подмывает махнуть рукой перед лицом, чтобы проверить: видит — не видит. Поспешно запахиваюсь и застегиваю пуговицы на рубашке дрожащими пальцами. — Вам не стыдно подглядывать? Это просто хамство! — раздражаюсь его бесцеремонности. — Даю вам две минуты, чтобы покинуть помещение, — он не замечает моих гневных реплик и смотрит на часы, засекая время. Честно говоря, мне стало не по себе. Не от того, что нас застукали, нет, а от этого слепого и одновременно цепкого, жесткого взгляда. Даже мурашки по спине пробежали. — Почему вы мне приказываете? Я не подчиняюсь вашим дурацким командам. Выйдите, я оденусь! — от испуга повышаю голос. Сердито оглядываюсь в поисках обуви. Чувствую, как локоть крепко, до боли сжимает его рука. — Эй, что вы делаете? — Пытаюсь освободить руку, но это не хватка — это стальной капкан! Легче оторвать себе руку, чем вырваться. Не обращая ни малейшего внимания на мои крики и дерганья, он выволакивает меня из каморки и тащит по коридору, потом по лестнице вниз, опять по коридору, и уже возле выхода, загороженного турникетом, нас догоняет Сергей. Но вместо того чтобы покарать моего обидчика, Серега вытягивается в струнку. — Как вы это объясните, товарищ лейтенант? — старший окидывает стоящего перед ним офицера таким же ледяным взглядом, какой пару минут назад дарил мне. — Прошу прощения, товарищ полковник, показывал супруге место работы, — рапортует Серж. — Совсем разболтались! Устав давно не читали? — бросает полковник, не глядя на застывшую перед ним фигуру. — Разберитесь со своей женщиной, — наконец-то отпускает мою несчастную руку. — Есть! Командир слепо смотрит на меня, презрительно изогнув губу, и, заложив руки за спину, уходит. Я всхлипываю: — Ты не мог меня защитить? Теперь синяки останутся, — растираю предплечье, пострадавшее в схватке с железным монстром. — И что значит «разобраться со своей женщиной»? Что это за тип? — повышаю голос. Обида кипит, выплескиваясь на моего спутника. Но Серега, не обращая внимания на мою маленькую истерику, тянет за собой. — Так, Гал, руки в ноги и бегом. Я по инерции сопротивляюсь: — Там кеды, одежда… мой лифчик пропал, — жалостно всхлипываю. Серж не поддается на мой плаксивый тон: — Ты понимаешь, как мы влипли?! — Тащит меня за собой. — Знаешь, что это за человек? Ты с ним спорила? Что он тебе сказал? Он же псих, — невольно понижает голос, склоняясь ко мне, — он пристрелит, не задумываясь, и закопает под первым кустом! Я рассказывал про Шакала? Невольно оглядываюсь. — Это же сказка… — Давай живее, если не хочешь узнать, насколько кошмарные сказки бывают, — торопит он меня, напряженно посматривая по сторонам. Про Шакала я помню, но, честно говоря, это больше похоже на байку для новобранцев. Про контуженого полковника, для которого время остановилось на одной из прошедших войн. Для которого дисциплина — залог выживания. Поэтому за малейшую провинность он карает по законам военного времени. А еще у него очень крутая «крыша». Поэтому многие вольности сходят ему с рук. Ну не чушь ли? Сюжет для дешевого боевика, не более. Кроме того, из года в года эта байка обрастала все более страшными, неправдоподобными и кровавыми подробностями. Хотя сейчас, когда я посмотрела в его глаза, хамить этому человеку у меня пропало всякое желание. Уж не знаю, почему. — Мои сережки! — вскрикиваю, хватаясь за уши. — Мои сережки, они остались там. — Торможу, мелко перебирая босыми ногами. — Да наплевать, — не останавливается Серж, — подарю тебе новые. — Они же мамины! — Смотрю на него с укором глазами, полными слез. Он играет желваками, потупив взгляд. — Потом, понимаешь, потом. Я их поищу… завтра, когда все утихнет. — И продолжает тащить меня прочь от этого места. Не верю своим глазам: мой сильный, храбрый мужчина… нет, он не умеет бояться. Такого просто не может быть, но почему… — Сереж, — зову его жалобно, — это все, что у меня есть, я не могу оставить их. Он порывисто останавливается, так что я снова утыкаюсь в его широкую спину носом. Наклоняется к моему лицу, гладит по черным волосам, прибирая торчащие пряди. — Обещаю, я найду их. Но сейчас нам надо уйти как можно быстрее, — уговаривает как маленькую девочку. Тревожно заглядывает в глаза. — Ты мне веришь? Но я не слышу его: перед моими глазами висят, покачиваясь, две сверкающие звездочки топазов на длинных серебряных цепочках, соединенных с маленькими гвоздиками. — Пойдем, — поворачивается ко мне спиной. Зажмуриваюсь сильно-сильно. Глубоко вздыхаю. — Я должна, — шепчу ему в спину и мчусь назад. — Стой, Галка! Серега оборачивается, взметнув руку, и не успевает схватить лишь потому, что не ждал от меня такой глупости. Слышу стук тяжелых ботинок за спиной и еще прибавляю хода. Быстрее! Ныряю под турникет и протискиваюсь в узкую щель. Он, чертыхаясь, ищет свою карточку, теряя время. Я же лечу, не оглядываясь, к лестнице. Перескакиваю через несколько ступеней сразу, гулко шлепая босыми ногами. Коридор — как финишная прямая. Вот и дверь в кладовку, где мы так славно провели ночь.

***

Там, высоко подняв над головой сережки, стоит полковник, разглядывая их. Кажется, он ничуть не удивлен, увидев меня. По крайней мере выражение его лица не изменилось. — Мои сережки… пожалуйста, отдайте их, — прошу, задыхаясь от быстрого бега. — Они мамины, — добавляю, не отрывая взгляда от маленьких искорок. Он молча роняет их на пол, наблюдая за мной своим холодным взглядом. Сверкаю глазами, но усилием воли воздерживаюсь от комментариев. Единственная мысль: забрать их побыстрее, очутиться как можно дальше отсюда и никогда не вспоминать это место и этого странного человека. Опускаюсь на колени и накрываю свое сокровище ладонью. Облегченно улыбаюсь — они снова у меня. Перед глазами проносится картина, как сегодня вечером за чашкой чая буду потешаться над Сержем и его страхами. Но мои приятные мысли прерывает тяжелый офицерский ботинок, опустившийся на мою руку, пригвоздив ее к полу. — Больно, пусти, — дергаюсь, пытаясь высвободится. Камешки впиваются в кожу. Рассматривает меня с нескрываемой брезгливостью, будто муху, попавшую в суп. — Какая жалость, слова не доходят до нашей маленькой тупой головки. В это мгновенье в комнату врывается запыхавшийся Сергей. — Разрешите… — замирает, видя эту картину. Меня, застывшую в неудобной позе, своего начальника, взирающего на меня сверху вниз. Кровь отливает от его лица. Но он лишь стоит по стойке смирно. — Товарищ командир, разрешите обратиться, — слова зависают в неподвижной тишине. — С тобой — позже. — Его командир не отрывает взгляда от меня. — Ремень, лейтенант. Сергей вздрагивает, мешкает, но лишь секунду. Расстегивает пряжку и одним быстрым движением вытягивает широкий армейский ремень из шлевок. — Да вы что! — возмущаюсь я, снова дергая руку. — Пустите. Вы не имеете права. Я, между прочим, гражданское лицо, — чувствую, как на глазах выступают слезы. Шакал, не обращая внимания на мое возмущение, тянет за волосы, поднимая с пола. Краем глаза наблюдает за реакцией Сергея, бледной тенью застывшего на пороге. Перехватывает мои руки и ловко стягивает ремнем за спиной. Кручусь, пытаясь освободиться, но, видимо, у него богатый опыт в этом ремесле. Жалостливо всхлипываю: — Сереж, ну скажи ему. Грубо толкает меня к двери, так что я едва не падаю. — Ко мне в кабинет. Чувствую, как Сергей вздрагивает и будто хочет что-то сказать, но полковник не глядя шагает мимо. Серега же, улучив момент, шепчет: — Молчи, не зли его. Делай все, что он говорит.

***

Просторный кабинет утопает в полутьме. Звуки гулко разносятся в его стенах, не встречая особых преград. Минимум мебели, минимум вещей. Стол в дальнем конце, прямоугольник портрета выделяется темным пятном на стене за ним. Несколько стульев возле стола, еще парочка вдоль голых стен. В дальнем углу огромный, как шкаф, железный сейф. Дореволюционный, на изящно изогнутых львиных лапах, пыльный, местами подбитый ржавчиной. Полковник ожидает нас, сидя за столом. Его холодный взгляд, скользнув по мне, задерживается на лейтенанте, вытянувшемся рядом с дверью. — Я допускаю, вы не знали, что гражданским лицам находиться на территории воинской части запрещено. — Его слова тихи и монотонны, будто он читает надоевшую лекцию нерадивым студентам. Его фигура, голос производят усыпляющее действие, и возможно, я бы даже зевнула, услышав этот монолог в другое время и в другом месте, если бы не… линейка. Самая обычная пластиковая линейка. Длинная, сантиметров на тридцать. У меня дома такая же, еще со школы осталась. И руки, живые, подвижные, так не вяжущиеся с его бездушным лицом, безостановочно вертят, поглаживают синюю полупрозрачную поверхность, сводят концы, превращая ее в тугую дугу. Он звонко шлепает линейкой о ладонь и сам как зачарованный смотрит на ее плавный изгиб. И я смотрю, не смея оторвать глаз. Чувствую, как по спине ползет неприятный холодок. — Но незнание законов не освобождает от ответственности, — продолжает он, поднимаясь из-за стола и неторопливо направляясь ко мне. Судорожно сглатываю. С недоверием смотрю на него. Нет, это смешно. Кем он себя возомнил? «Двадцать первый век на дворе, цивилизованное общество», — храбрюсь я. Полковник неспешно приближается. Невольно отступаю, глядя, как широкая линейка звонко спотыкается о его ладонь, и спиной натыкаюсь на Серегу. Тот стоит, напряженно выпрямившись, с высоко поднятой головой и смотрит куда-то мимо меня стеклянным взглядом. Ни один мускул не дрогнет на лице. — Пусти, — прошу его тихо, стараясь освободить руки за спиной. — Пусти… — толкаю его плечом, с опаской оглядываясь на приближающегося человека. — Серж! — взвизгиваю, в панике прижимаясь к нему изо всех сил в поиске защиты. Но полковник кладет руку на мой затылок, подталкивая в направлении к стульям. Садится на ближайший и, подтянув меня поближе, начинает расстегивать мои джинсы! — Что ты делаешь? — жаром обдает щеки: мгновенно краснею. — Не смей! Отчаянно вырываюсь из его рук. Сергей у порога переминается с ноги на ногу, но не торопится вмешиваться. Не обращая внимания на мои отчаянные попытки освободиться, Шакал легко сдергивает джинсы наполовину и опрокидывает меня себе на колени попой вверх. Я громко верещу, вспоминая все немногочисленные ругательства, слышанные за свою жизнь. Отчаянно дрыгаю ногами, запутываясь еще сильнее в узких штанинах. За джинсами следуют трусы, правда, он не снимает их до конца, а лишь приспускает, открывая ровные ягодицы. На мгновенье прикасается рукой, будто проверяя их гладкость, и в ту же секунду линейка, со звонким свистом прорезая воздух, опускается на мой зад. Взвизгиваю от боли, еще сильнее кручусь в попытке освободиться. Задница вспыхивает огнем. Сердце, заблудившись, стучит где-то в ушах. Щеки обжигает стыдом. Никогда в жизни я не испытывала такого унижения. Меня даже в детстве не наказывали! Снова свист — ору что есть мочи, проклиная всю военную структуру и отдельных ее представителей. — Лейтенант, закрой ей рот, — морщится этот садист. Подходит мой муж — мой любимый, моя опора и защита во всем. Человек, которому без оглядки могу доверить свою жизнь. Тот, кто с первой встречи покорил меня своей добротой и открытостью, широкой улыбкой и чудными ярко-синими, всегда смеющимися глазами. Только сейчас они потемневшие и тусклые, а в его руках — полоска серого плотного скотча. Лицо, застывшее, словно маска, так похожее на личину своего командира, вот только руки подрагивают. Смотрю на него со смесью надежды и презрения. Но он, не глядя, без лишних слов заклеивает мне рот скотчем и отходит к двери, выпрямляясь. Теперь могу только жалостливо мычать и извиваться. Сбившись со счета, едва дергаюсь под очередным ударом. Кажется, я навсегда потеряла способность сидеть. Командир аккуратным белым платочком стирает испарину со лба и грубо сталкивает мое подрагивающее тело со своих колен. — Проваливай. Еще раз увижу — кишки выпущу, — говорит он так буднично, будто обещает позвонить вечерком. Встает и, оправляя форму, задумчиво отходит к окну. — Свободны, — бросает он не глядя. Серега подхватывает меня и волоком вытаскивает из кабинета. Заглядывает в мои заплаканные глаза: — Прости… — шепчет на ухо. На секунду ставит на пол и с трудом натягивает джинсы на распухшую, красную, в багровых полосках задницу. Мычу от боли. Но он, не обращая внимания на такую мелочь, снова берет меня на руки и торопится к выходу.