Взгляни моими глазами.

Удар разорвал мою жизнь надвое. Больше не было разговоров, валяний в траве, больше не было сна. Я не мог спать. Сон не шел. Вначале я крутился на простынях, как шелудивый пес, через каждые пятнадцать минут переворачивая подушку, которая казалась нестерпимо горячей, душной под огненной пылающими щеками. Я бы решил, что просто простудился во время ночных посиделок с Нагайной, если б не совершенно холодные руки и ноги, не желающие согреваться даже под одеялом. При этом озноба я не ощущал. К рассвету мне надоедало вертеться, и я обречённо застывал на боку. В минуты, когда я ждал, когда хоть кто-то проснется, меня раздражало все. Скрип старых половиц, бликующая дорожка на каменных плитах, старые, выцветшие кресла спальни. Я не мог спать, не мог думать. Или просто не хотел? Рука горела огнём, каждый раз, как я вспоминал о роковой пощёчине. Нагайна сипела, что это нормально, что девчонка должна знать своё место, а я изнемогал от какого-то странного, разъедающего меня чувства. Чувства утраты. Что я потерял? Навсегда ли потерял? Я не влюбился, конечно, нет. Я не могу любить, я знаю. Но почему так нестерпимо больно? На зимние каникулы меня хотели отправить в приют, однако, по неизвестным мне обстоятельствам, в тот год приют отказался меня брать. Также, по неизвестным мне причинам, профессор Дамблдор уговорил родителей Минервы МакГонагалл приютить меня на неделю, пока в Хогвартсе внеплановая инспекция. Когда мы ехали в поезде, молчали. Каждый дюйм воздуха пронизывало какое-то звенящее напряжение. Мне хотелось пить, кашлять, спать, и все это одновременно. Я вертелся на сидушке, не знал, куда поставить ноги, которые постоянно затекали. Минерва судорожно отстукивала одной ей известный ритм костяшками пальцев. После часа этой пытки, она резко встала на ноги и пробурчав, - "Мне надо побыть одной." - ушла. Как только я остался один пить, кашлять и спать сразу перехотелось, да и ноги нашли вполне приемлемое положение. Странно действовала на меня эта девчонка. Приехав в небольшое поместье, я заперся в комнате и выходил только, чтобы не сдохнуть с голоду. Я не хотел видеть укоряющий взгляд Минервы, меня воротило от нарочито жалостливого отношения её родителей ко мне. И как же я ненавидел маленьких отпрысков сего семейства. То почитай им, то погуляй, то поиграй. И я читал, играл, гулял, превознемогая приступы отвращения, ведь я милый и обаятельный молодой человек. Возможно, эти каникулы стали бы худшими в моей жизни, если бы в один из дней... - Том, я знаю, ты бы не хотел идти с нами, но родители настаивают... Извиняющийся взгляд холодных глаз. Конечно, я пойду на эту идиотскую обедню. Что же мне ещё делать? Это дань уважения семейству, которое помогает мне не умереть от обезвоживания и холода. Конечно, пойду. Сладкий, пряный, насыщенный запах ладона приводил в состояние отстраненного покоя, мягкий, трепещущий свет лампад, низкий, раскатистый баритон дьякона. Я засыпал в этой, какой-то по-домашнему уютной обстановке, и уже не раздражал скрип половиц под чьими-то ногами, и было все равно, что старые, шершавые спинки лавок царапают худую спину. Я вдыхал, впитывал в себя эту таинственно-торжественную обстановку, боясь, что это сон. И так странно смешивался мягкий аромат ладона с терпким запахом еловых шишек. Рождество... Я и не знал, что это может быть праздником. В приюте меня обычно запихивали в самую дальнюю коморку и приказывали не выходить. А в Хогвартсе я тихо отсиживался в спальне, смотря в окно и перешептываясь с Нагайной. На каникулах змея жила у меня, её никто не видел, ведь все уезжали к семьям. Болезненно щемящее сердце слово - семья. Что это? Как это? Что значит самоотверженно любить? И нет, нет ответа. В тот день я услышал первую и единственную в своей жизни проповедь, которая повлияет на многое. Священник говорил, что, если человек убьет кого-то, то потеряет часть своей души, с каждым новым преступлением мы теряем часть себя. С каждым новым проступком у человека, словно падает барьер, и уже ничего не препятствует совершению нового греха. Мне было смешно слушать эту сентенцию, однако уйти я не мог, да и не особо хотел. Вернулся я к речи священника немногим позже, а сейчас... Нам с Минервой разрешили погулять, чем мы и не преминули воспользоваться. Мы бежали по запорошенному снегом полю, бежали неизвестно куда, бежали навстречу мечтам. Девчонка легко, будто не касаясь земли, бежала впереди меня, чёрные косы задорно развивались на ветру. - Эй, Том! Кто быстрее с холма? Минерва припустила. Смешная! Я! Конечно, я быстрее! Луна полощет камни в потоках золотистого света, свет словно течет под ногами, и я утопаю в этом лунном потоке и не хочу выбираться. Я несусь вперёд, кажется быстрее ветра. Мне легко, мне хорошо, я не боюсь показаться смешным. Я смотрю, как она бежит с девичьей лёгкостью и тоже утопает в свете. Кто быстрее с холма, подумать только! Пальто хлопает по спине. У меня есть крылья; я почти лечу. Тревога, страх, печаль, наверное, выдуваются через уши, и все мысли до единой — тоже. В голове овсяная каша и я бегу и не боюсь свернуть шею в неудачном прыжке. Я первый, конечно, я! Успеваю вздохнуть и ловлю ее прямо в руки, черноволосую глупую девчонку, нашла, с кем тягаться, тоже мне, великая бегунья. Волосы растрепались, глаза бешено горят. Она падает мне в руки, где-то потеряла шапку, вся в снегу и она смеётся. Хохочет. Хохочет и почти не запыхалась даже. - Ты выиграл, Том! — Да кто бы сомневался, — смеюсь еле слышно. Держу Минерву в объятиях, ее смех касается моего рта. Как же хорошо она смеётся! Смейся, смейся, я умру без этого смеха! И этот смех бесконечно сладок, словно весенний дождь касается моего лица. Я не умею так смеяться и никогда не смогу смеяться столь безупречно счастливо. Какого же вкуса счастье? Я поддаюсь порыву и прислоняюсь губами к раскрасневшимся, обветренным губам и слизываю смешинки, ловлю их. Я целую неумело, целую впервые. Её губы мягкие, совсем детские. Они пахнут еловыми шишками и имбирным печеньем, а ещё ветром, зимним и чистым. Минута замешательства, минута касания рта ртом. А потом она отталкивает меня и испуганно касается губ тыльной стороной ладони. И мне не стыдно, мне хорошо, может впервые в жизни так хорошо. *** Мы вернулись в школу, а она так и не говорила со мной. В один из бесконечных, словно формула по арифметике, дней, я поджидал её у выхода из туалета для девочек. Черноволосая девчонка, завидев меня, поспешила скрыться, но я зашёл с ней. Я просто взял её маленькую ладошку, предложил просто общаться. А она затрепетала, как осиновый лист и убежала, убежала в никуда. Не знаю зачем, я прошипел проклятье на парселтанге. Пол задрожал, старинные умывальники разъехались, и моему взору предстал вход, тёмный, заманивающее таинственный. Из недр прохода я услышал шипение, оно звало меня, называло хозяином. Василиск. Это ложь, что он подчиняется беспрекословно, его надо приручить, задобрить. Змей может напасть и на тебя, если ты поведешь себя не уважительно. Чтобы не оказаться ужином чудовища, я ходил к нему с Нагайной. Своего сородича он слушался и не трогал. Уж, почему мой удивительный мозг вспомнил проповедь священника, я не знаю. Однако я задумался, а что, если это правда? Что, если душу можно разделить? Тёмные маги не могли не воспользоваться этим. Я перерыл добрую часть библиотеки, и нашёл лишь название - Крестраж. Возможно, на этом всё бы и закончилось, но нагрянул званый ужин Слизнорта. Старик был очарован мной, считал меня непревзойдённым гением, пророчил карьеру. Я молчал, делая вид, что согласен с его домыслами. Дождавшись, когда все уйдут, я задал ему известный вам вопрос. И он ответил, рассказал все, что знал. Чтобы создать крестраж, надо убить. Создай крестраж и стань бессмертным. Я не собирался убивать немедленно, все сложилось само собой. Василиск был голоден и зол, он напал на меня, не слушая ни меня, ни Нагайну, он полз вперёд, сокрушая всё на своём пути. Я бежал и слышал, как сзади трещит пол, чувствовал зловонное дыхание, слышал голодное шипение разъяренного зверя. Шаг, ещё шаг. Я оказался в женском туалете, однако не успел закрыть проход. Миртл - плаксивая девчонка из Рейвенкло. Она просто попалась под руку, точнее под голодную пасть моего питомца. Я видел, как василиск посмотрел на неё, видел, как, окаменев, тело ударилось об пол. Я закрыл проход, не дал зверю продолжить. В мою голову пришла идея, а почему бы не попробовать создать крестраж? Для хранения части себя, я выбрал дневник. Я имел право сделать крестраж, так как чудовище принадлежало мне. Когда от души оторвался крошечный осколок, меня пронзила жуткая боль. Тело извивалось, суставы выкручивало, все моё существо понимало, что происходит нечто противоестественное. Я кинул мёртвую девчонку на полу и ушёл. Моё лицо стало более хищным, жёстким, но это только украшало. Я и не предполагал, что убийство одной мерзкой девчонки может повлечь за собой закрытие Хогвартса. Древний замок стал для меня домом и я не хотел возвращаться в приют. Я знал, что непутевый Рубеус Хагрид держит в подвале детеныша акромантула, и просто воспользовался этим. Великан что-то невнятно говорил, просил директора не верить мне, топал ногами, доказывая тем самым свою правоту. Но мне верили, а если и нет, то дело было принято замять и лишить Хагрида палочки. Я вышел из кабинета довольный собой. Школа на месте, я тоже, всё прекрасно. И тут длинные сухие пальцы вцепились меня, больно впились в предплечья, хрупкое тело тряслось, и тонкие губы нервно шептали: - Ты же знаешь, это не он. Если бы это был акромантул, то тело выглядело бы по-другому. Том, ты что-то знаешь! Расскажи! Оправдай его! -Мне нечего тебе сказать, Мин. Я положил руку на трясущуюся головку, а она прыгнула, словно моё прикосновение было пропитано ядом. Она вытащила меня в директорский кабинет. А дальше было много голосов, её - защищающий, самоотверженный, отважный, мой - холодный, наполненный множеством фактов, Хагрида - напуганный, наивный, оправдывающийся. А директор молчал и Дамблдор молчал. Никто не хотел терять работу, никто не хотел терять Хогвартс. И один глупый мальчишка оказался приемлемой ценой. Мальчишку-великана лишили палочки, поселили в хижине. А он и не жаловался, только иногда в его наивных, детских глазах проскальзывала печаль. Минерва избегала меня, продолжала учиться. Я знал, маленькая гриффиндорка никогда не отпустит мне тот грех. Мне не хватало её, я скучал по её смеху. Иногда я чувствовал, снова чувствовал её смешинки на своих потрескавшихся губах. Я ещё много раз во время учёбы целовал девушек, но, ни разу не был так счастлив, как тогда. Смех, заснеженное поле, жёлтый глаз луны. Единственная минута счастья за всю мою жизнь. Комнату я закрыл и больше не ходил туда. Боялся, сам не знаю чего. *** Выпускной бал. В главном зале мерцают тысячи свечей, звёздное небо одаривает нас своим покоем. Столы ломятся от еды. Все прибывают в состоянии сумасшедший эйфории. Девчонки вырядились в обтягивающие платья, да желательно по короче. Все видно, открыто, смотри, оценивай. Каждая уверена, только у неё красивая грудь, и только у неё есть попа. Смешные, ей богу. Нет, мне очень даже нравится, но зачем так нарочито наклоняться, показывая декольте? И тут в зал вошла Минерва. Синее платье в пол, на него накинута полупрозрачный ткань-плащ. Кошка. Она томно потягивается, поправляет хрупкими руками замысловатую прическу. И вроде бы ткань позволяет видеть контуры девичьего тела, но столько всего скрыто. Хочется вытащить шпильки из чёрных волос, хочется снять плащ. Ох, как много всего хочется. Она подходит к столу, пригубливает красное вино, от вина её щеки розовеют, и что-то истинно женское проскальзывает сквозь этот нежный румянец. Я подхожу к ней и приглашаю на танец, а она и не думает сопротивляться, только лишь плотнее льнет во время танца. И мы выходим в сад, и я даю ей бокал с вином, а потом слизываю красную капельку с нежных губ, как когда-то слизывал детский смех. Хрупкая, словно статуэтка, боишься сломать тонкие кости. И нежные, такие не весомые руки охватывают мою шею. И я счастлив, второй раз в жизни. И я не думаю о Нагайне, василиске, крестражах, о своих обидах, только тёплые руки, только губы со вкусом вина и, кажется, мятного табака. Надо же, не думал, что она курит. МакГонагалл, курящая трубку? Интересно. И я смеюсь в сладкие губы. А потом, как в детстве, обняв её за плечи, мы гуляем по саду, по замку, мы боимся расстаться, боимся, что это сон. Отъезд, новая жизнь. Я жду её перед выходом из школы, который всегда служил входом. И она идёт нежная, хрупкая, задумчивая. Я обнимаю её плечи, и тихо шепчу в маленькое ушко: - Пойдём со мной, Мин. Пойдём. - Ты расскажешь мне правду? Оправдаешь Хагрида!? Серо-голубые глаза смотрят с отчаянной мольбой. - Нет, Минерва. Я ничего не знаю. Рука отдёргивается, тонкие губы дрожат. Весь мой мир, созданный за последние два дня, оказался стеклянным, игрушечный. И этот мир рушится, а вместе с ним падаю в бездну и я. - Прощай, Том. Я не пойду с тобой. Я не хочу счастья на лжи и боли. Прощай. И я целую её, надеясь вернуть хоть кусочек моего мира. Но счастья больше нет, и уже не сладкий смех, а соленая вода на моих потрескавшихся губах. Тоненькая фигурка отрывается от меня и поворачивается спиной. Хрупкая девушка растаптывает мой хрустальный мирок окончательно. И больше нет девичьего смеха, есть только злобный, змеиный шелест.