Взгляни моими глазами.

Я беззвучно зашёл в небольшой коттедж на окраине какого-то, забытого богом, городка. Старые доски скрипели под чёрными кожаными ботинками. Скрип резал слух, казалось, что он громкий, что его слышат все, но это лишь мой воспаленный мозг стократно увеличивал громкость, надеясь, что мои барабанные перепонки не выдержат, разорвутся и я упаду снопом, не довершив задуманного. Из кухни плыл запах свежесваренного кофе и булок с корицей. Шаг, ещё один, я стою на ковре для ног, моему взору предстала картина обычного семейного завтрака. Седой мужчина с удовольствием жует коржик с маслом и увлеченно читает газету, а около плиты стоит чуть полноватая женщина с белыми, как снег волосами. Женщина стара, но в погрубевшем лице и дряблой фигуре проскальзывают красота и изящество, что говорит о том, что в молодости она была очень привлекательна. Женщина улыбается, мурлыкает под нос старинный романс, вдруг, её черные, потянутые статической голубоватой дымкой, глаза устремились на меня. По лицу пробежала лёгкая улыбка. - Том, милый, садись. Она приняла меня за отца, ну правильно, она ведь без очков... Я медленно направляю на неё палочку, в глазах старухи появляется недоумение. Мужчина, видимо, являющийся моим дедом, отрывается от булочки и смотрит на меня подслеповатыми глазами. Запах кофе противно щекочет нос и в горле застряло заклинание. Супружеская пара с опаской смотрит на меня, кажется, осознавая, что это не их обожаемый сынок. Я произношу непростительное: - Авада Кедавра. Два тела вздрагивают. Старик опадает в затянутое кожей кресло, магловская газета выпадает из рук, женщина падает на пол с открытым ртом, словно хотела сказать что-то, но забыла. Переступив через старуху, я снимаю с плиты кофе. Сажусь в кресло напротив старика, беру коржик, мажу маслом, поднимаю с пола газету. Отчего-то ноет спина, словно кто-то ткнул лезвием под правую лопатку. Я глотаю горький, словно дёготь кофе, пытаюсь запихнуть в себя выпечку. Тишина летает вокруг, как стая мотыльков, вот только не слышно шевеления тонких крыльев. Я, только сорокалетний, заходит на кухню, потягивается, щурит заспанные глаза. Я вижу себя со стороны. - Мам, нале... Мужчина обрывается на полуслове, смотрит на меня. В его глазах страх и, да, да, понимание. - Ты. - Я. Он безропотно садится рядом со мной, дрожащими руками берет остатки кофе, судорожно глотает чёрную жидкость вместе с осадком. Мужчина сжимает кулаки, так, что костяшки белеют. - И как тебя зовут? - Так, как зовут тебя. - Том? - А у тебя новое имя? Нервная дрожь на худом лице, ногти впились в ладони, тонкими струйками капает кровь. И мне не жалко, мне противно. Такой слабый, даже страх спрятать не может. Я не хотел пытать тех двух стариков, а этот... - Круцио. Глаза мужчины лезут куда-то на лоб, губы, да и все лицо кривятся в болезненной гримасе. Он падает с кресла и конвульсивно содрогается на полу, пытается что-то прошептать, но он слишком слаб. А в комнате уже не запах кофе, а запах мочи и рвоты. Я смотрю на тело, что когда-то дало мне жизнь, и не испытываю ничего. Мне не жалко, я не чувствую удовлетворения, лишь презрение чёрной волной накрывает меня. Мне надоели крики, и я произношу, такое ожидаемое этим дрожащим телом, "Авада Кедавра". Я хотел уйти, но взгляд упал на кольцо с чёрным камнем. И новая часть моей души оторвалась и перенеслась в этот чёрный, как я сам, камень. *** После создания крестража на меня нахлынули воспоминания. Я брожу по улицам старого Лондона, пропахшего сыростью и выхлопами автомобилей. Иду в старую таверну, что находится в Хогсмиде. А потом вспоминаю заснеженной поле и смех, принадлежащий мне. Аппартация. И вот поле, только не в снегу, а в белых цветочках с желтой сердцевиной. Любит, не любит. Я смотрю на поле, сидя на зеленом холме и понимаю, что уже ни это поле, ни тот смех мне не принадлежат. Я смотрю на поле и вижу светловолосого парнишку, играющего на свирели и хрупкую, черноволосую, нет, не девчонку, девушку. Тонкие руки взмывают вверх, тянутся к солнцу, а белые рукава, словно крылья трепещут на летнем ветру. Фигурка кружится, взмахивает руками - крыльями, перебирает маленькими ножками в густой траве. И, кажется уже не девушка, а древняя, прекрасная нимфа танцует свой танец, завораживает, заманивает. Девушка улыбается, прогибает спину. Кошка, все-таки кошка. И лёгкий ветер доносит до меня слова, и я, будто сам задал роковой вопрос, жду ответа. - Минерва, это вовсе не игра! Выходи за меня! Загорелые, сильные руки притягивают девушку к себе, а она смеётся, смеётся, как тогда и кричит счастливо: - Да, да! Я выйду за тебя! Белая фигурка взмывает в воздух и кружится, летит, словно заснеженная птица, но я то знаю, что это вовсе не птица, а кошка. Я лишний на этом празднике жизни и я ухожу, на последок сорвав лишь один белый цветок с желтой сердцевинкой. И дома меня ждёт Нагайна и диадема Кондиды Когтевран.