Взгляни моими глазами.

Я вижу черноволосого мужчину с впалыми щеками, чёрными хищными глазами, каким-то болезненно бледным лицом. Чистая гладь зеркала не врёт. Меня уже и мать с трудом узнает. Хотя какая мать? Просто речевой оборот, не более. Хищный, жёсткий, больной. Последний раз я увижу в зеркальной поверхности человека, хоть отдаленно напоминающего того мальчишку из приюта. "Вы знаете, он никогда не плакал." Никогда. Не любил, не плакал, не жалел. Зато убивал, боялся, ненавидел, терял. Прекрасный эмоциональный набор к тридцати пяти годам, ничего не скажешь! Последний день. А завтра шестой крестраж, и полная неузнаваемость внешней оболочки. А потом ещё вербовка агентов, убийства, захваты. Но это потом. А сегодня я - человек. Сегодня я просто живу. Надев парадный костюм, причёска волосы пятерней, я выхожу из домика на окраине Лондона. Я сажусь в чёрный, наверное, дорогой, автомобиль, и еду в центр, в надежде, что моё письмо получено, а просьба услышана. Какой-то я припадочный, то убийства, то свидания. Серый асфальт, белый туман, голубое небо в серых облаках - Лондон. Красная, бархатная дорожка, тяжелые, дубовые двери, запах экзотических блюд. У окна сидит женщина, нервно кусает губы, теребит в руках клочок бумаги. Нда.. Не по-джентельменски это: опаздывать. Я сажусь напротив, серо-голубые глаза с пушистыми ресницами смотрят с вопросом. - Ты изменилась. - Старость украшает ни тебя одного, Том. - Нет, ты не постарела, просто другая. - Какая? - Ну... Ты училка. Не противно? - А ты - убийца. Не противно? - Нет. - Так мне тоже нет. Я рассматриваются её, будто впервые. Чёрные волосы, большие глаза, высокий лоб, тонкий нос. И она одна. Хотя кошки и должны быть одни. Длинные пальцы отстукивают замысловатые ритм на деревянном столе, как когда-то в поезде. - Том, зачем ты звал меня? А, правда, зачем? - Я хочу предложить перемирие. На один день. - День? - И одну ночь, если ты захочешь. И без того тонкие губы превращаются в тонкую, еле видимую полоску. Пальцы уже не отстукивают ритм, они вцепились в накрахмаленный воротничок кипельно белой рубашки. - Я не могу. - Почему? - Я на его стороне. - Что значит сторона, Минерва? Я не требую переходить на мою сторону, не требую ничего. Лишь сутки. А дальше каждый вновь будет отстаивать свои идеи, а может мы при случае и заавадим друг друга. Решайся. Никто не узнает о встрече. Она выкручивает руки, словно сражается с самой собой, в глазах появляется влага. Ну, вот, довел женщину! - Я согласна. Дрожащие губы. Смешная. Я беру холодную руку в свои, целую, нежно даю, согреваю, а она не смотрит, отвела глаза, словно не видит. Вино, бокал, второй. Румянец бесстыдно появляется на щеках. На улице темнеет, и мы выходим из богато украшенного ресторана. Холодный ветер обдувает разгоряченные вином лица, накрапывает мелкий дождик. Я закутываю женщину в своё пальто, такое же чёрное, как моя душа. В водах Темзы поблескивает жёлтый полумесяц, водная гладь дребезжит под натиском ледяного ветра. А вот и старинный дом, который стоит на окраине Лондона. Прихожка, дрожащие руки снимают с меня пальто. Я впиваюсь поцелуем в сухие, уже давно не детские, губы и пью, пью с жадностью путника, нашедшего в пустыне родник. Родниковая вода ледяная, а её дыхание горячее. Ворох одежды на полу, её или моя, неважно. Простыни холодные, а она обжигает. Трепетное бесстыдство её пальцев заводит, удивляет. Я глажу хрупкую спину, прикусываю кожу на нижней губе. Целую, присваиваю, отнимаю. Мечешься, о Господи, как ты мечешься подо мной, будто я душу тебя, не даю вздохнуть. Я смотрю в полуприкрытые глаза, на закушенные губы. Твоя нога бьётся о стенку кровати от напряжения. - Ну, крикни же, Минерва. Шепчу, а сам задыхаюсь. И ты кричишь снова и снова куда-то в темноту. И это распаляет, и нету сил терпеть. Пара толчков в унисон и я обрушиваюсь на неё мертвым грузом. Я глажу такую хрупкую, такую желанную женщину. Вдыхаю запах волос, вдыхаю, впитываю свою дозу, словно наркоман после ломки. Она смотрит на меня и мне хочется плакать, но я не умею. Тельце льнет ко мне, прижимается. - Не уходи. Я не уйду, конечно, нет. Ещё никогда никому не удавалось уйти от самого себя, даже мне. Нет, я не влюблен, и она тоже - нет. Просто минуты тепла, всего на всего. Конечно, никто не влюблен. Женщина засыпает, а я лежу, и сон не идёт. Не знаю, зачем я целую её, спящую. Такую беззащитную. Я целую длинные ресницы и красные губы. Сцеловываю недоспанные сны, надежды, мечты. Ресницы вздрагивают и руки обивают меня, врастают в меня. Минерва, моя, рядом, часть меня. - Останься со мной, Минерва. Пойдём со мной. Она отстраняется и смотрит как-то затравленно. - Я не пойду с тобой, Том. Я на его стороне. И вроде бы она рядом, но это рядом чувствуется, словно за тысячу зим. И теперь уже не от простыни, а от неё веет холодом. Я, молча, смотрю, как она одевается, как закалывает волосы, как уходит. *** Я стою перед прозрачной гладью зеркала. На меня смотрит нечто. Бледная кожа, голый череп, змеиный нос, красные глаза. Некогда красивые руки теперь уродливые. Мне страшно, но я понимаю, что это истинный я, такой, какой внутри. Я смотрю в зеркало, наверное, в последний раз. Уродливый кулак ударяется о стекло. Зеркало разлетается вдребезги. Хочется выть, да только выть я теперь не могу. Шипящий голос, не мой голос. Я растаптываю осколки, растаптываю себя, людей, чьи-то жизни. *** Мальчишка, только закончил школу. Длинные, чёрные, сальные патлы свисают на грубое лицо. - Я клянусь. И вот на ещё одной руке появляется чёрная, как моя разбитая душа, метка. Глупый мальчишка, влюбился безответно, решил залечить боль, став Пожирателем? Попробуй. *** Я медленно прогуливаясь по Хогсмиду, закрывшись чёрным плащом. Кто-то падает на меня, извиняется, отряхивает... - Я вас ушибла? Сильно? Длинные пальцы с узловатыми косточками. Я отвожу её в сторону и смотрю в глаза. Она хочет кричать, достаёт палочку. Но я обезоружил её. От неё пахнет мятой и книжными переплетами. Я улыбаюсь ей, но сейчас это выглядит страшно. Она боится меня, что ж, да я и сам себя боюсь. - Ты изменилась. - Не больше чем ты. - Пойдём, погуляем? - Я однажды соглашалась, больше не смогу. Прощай, Том. Высокая женщина, с прямой, словно струна спиной, медленно уходит от меня. - Палочка, Минерва. На ходу, еле склонившись, она поднимает её. Странный я, совсем припадочный.