Тридцать второе шоссе

За несколько десятков лет жизни, половина из которых была проведена в постоянных путешествиях, Ганнибал собрал внушительный багаж знаний об экзотических сексуальных практиках. Это, конечно, не совсем тот факт, которым вы похвастаетесь во время застолья, и уж точно не повод для вашей матери гордиться вами, однако без этой дьявольской нотки, сквозящей в голосе, жестах и даже нарочито бесстрастной мимике, доктор Лектер не был бы самим собой. Годы, проведенные в Японии, открыли ему, что даже незначительный укол золотой иглой в правильно выбранную точку паховой области может довести мужчину до экстаза за считанные секунды. Он сам видел, как находчивые мастерицы, передающие это ремесло из поколения в поколение, обогащались всего за пару секунд ловкой работы пальцами. Ему доводилось наблюдать за стимуляцией, производимой нефритовым камнями, кистями из конского волоса и даже остатками рогов буйвола. Он присутствовал в Индонезии во время фестиваля Пон, где в лучах закатного солнца на горе Ява встречаются незнакомые мужчины и женщины, чтобы слиться в одно целое, что символизирует благосостояние и успех. Его обучали изготовлению особых фруктовых мазей и эфирных масел, втирание которых стимулировало самые яркие реакции рецепторов и даже приводило к оргазмическим судорогам. Секс с Уиллом был напрочь лишен этого изысканного ритуализма и экзотики. Один только запах его влажных кудрей и дешевого лосьона для бритья действовал более одурманивающе, чем изготовленные шаманами травяные сборы. В его прикосновениях не было оттренированного годами навыка, но одно только касание сухими губами шеи приводило к одолевающей, непримиримой дрожи. Его язык просяще проводил линию от ключицы и до мочки уха, но в этом легком и едва ощутимом жесте было больше эротизма, чем во всех соблазняющих племенных плясках. Уилл стягивал с себя рубашку грубыми и неуклюжим движениями, все время рискуя оторвать несколько пуговиц в порыве. Когда ему хотелось просить, он делал это дрожащим голосом, прикрывая глаза и нередко почти заикаясь, захлебываясь каждым словом. Сегодня к этому образу прибавилась хромота - профайлер подволакивал ногу, и ему приходилось опираться на плечо доктора, чтобы удержать равновесие. Ганнибал наблюдал, с каким трудом Уилл освобождается от одежды, обнажая свежие ссадины и синяки, поскуливая и прижимаясь к доктору, как раненый пес, демонстрирующий хозяину боевые ранения. Душно. Лектер властным, но мягким движением отправил мальчишку на кушетку; тот с трудом растянулся, жмурясь от острой боли. Такой можно представить песчаную набережную в рассветные часы. Кожа Уилла походила на миллиарды тончайших белых крупинок, сверкающих в приглушенных лучах света, которые сочились сквозь плотные шторы кабинета. Свежие ссадины отливали перламутром ракушек. Ганнибал занес руку, чтобы коснуться, но замер, пойманный в гипнотизирующую ловушку двух глубоких аквамариновых глаз. Доверие. Уилл доверял. Смотрел просто, расслабленно, без тени стыда или сомнения. В этом было что-то противоестественное - они встречались дважды в неделю, и каждый раз Грэм переступал порог этой комнаты с невозмутимым лицом, будто игнорируя электрическую вспышку в голове, будто видя своего доктора в первый раз - или же в один из тех разов, когда ещё необходимо напускное соблюдение правил приличия. Уилл обращался строго на "вы", держал себя уверенно и порою даже закрыто. Но иногда - и это случалось без периодичности и вне законов логики - его взгляд менялся. И без того яркие глаза становились ещё ярче, как если бы внутри зажигался крохотный рождественский огонек. И тогда не оставалось места для напускного приличия, закрытости или страха. Ганнибалу нравилась эта загадка. Каждый раз, предвкушая приход своего главного пациента, он думал - каким увидит его сегодня. Что прочтет в его микромимике? Будет ли это обычный сеанс или время в стенах кабинета вновь остановится, как остановилось сейчас? История умалчивает, сколько раз доктору удалось предугадать. Сегодня Уилл был не просто обнажен - открыт, как дневник дерзкого мечтателя, исписанный амбициозными планами и юношескими стихами о любви. Ганнибал коснулся его грудины - отправной пункт. Медленно, сантиметр за сантиметром, пальцы продвинулись к линии живота, изучая и вбирая в себя малейшее тактильное ощущение. Это было сродни игре на пианино - лишь клавиш в несколько десятков раз больше, и у каждой своя, едва слышная музыка. Прислушиваясь, как опытный музыкант во время отчетного концерта, Ганнибал перебрал пальцами, продолжая исследование. От живота - к ребрам. От ребер - к ключицам. Руки-локти-кисти. Бедра - раненое колено. Тысячи знакомых маршрутов. Миллионы новых. Уилл едва заметно улыбался, иногда жмурясь от боли, иногда расслабленно вытягиваясь. Его доктор читал историю сегодняшнего дня без единого сказанного слова, составлял подробную биографию одного дня его жизни, опираясь на одни лишь прикосновения. За окном, кажется, утих ливень, за которым поспешило яркое, почти апельсиновое солнце, заполнявшее весь кабинет нежным, пушистым сиянием. Внутри все клокотало. Нежелание ждать - накинуться, прильнуть, целовать, трогать, дышать, двигаться - желание продлить пытку - терпеть, пока каждый рецептор тела не взмолится о пощаде. Легкость. Как бегун получает внезапное чувство эйфории во время изнурительного забега, открывая второе дыхание, Уилл обнаружил, что недавно каменные и ноющие мышцы налились противоядием от саднящей боли. Вдох - он подался бедрами вперед, прогибаясь в пояснице. Пальцы пианиста послушно остановились внизу его живота, помедлили, спустились еще ниже, обвели член, запоминая каждую черточку рельефа. Сухие и горячие - от каждого прикосновения Грэму все больше хотелось взлететь, парить где-то под потолком, среди сотен книг и психиатрии и нейропсихологических расстройствах, смотреть, как внизу остаются кресла, стол, журнал с записями посещений, бумаги, эскизы, наброски, визитки, дорогой ковер, целый мир ненужных, неважных деталей. Слушая эфемерную музыку тела, Ганнибал закрыл глаза, чтобы она звучала громче. Сжал ладонь, вызвав восторженный сдавленный возглас, подобрал ритм, в который влилось апельсиновое солнечное сияние, ускорил темп. Оставалось лишь наблюдать за тем, как в двух аквамариновых глазах теперь плескалось целое море огоньков, грозясь захлестнуть всю песчаную набережную волной из слез облегчения. Вспышки - рождающиеся и умирающие вселенные. Уилл запрокинул голову, чтобы хватать воздух ртом, как рыба, дышать полными легкими, расцветающими от каждой молекулы кислорода. В какой-то момент воздуха стало слишком много, голова закружилась, сердце ударилось о грудную клетку в приступе восторга - Уилл выпрямился, содрогаясь всем телом, закрывая рот ладонью, чтобы поймать излишне откровенный и громкий вскрик. *** Она шептала, стоя на коленях. Каждое слово, вырывалось изо рта вместе с фонтанчиком слюны, за потрескавшимися губами скрывались прогнившие, похожие на испачканные почвой корнеплоды, зубы. Ее руки судорожно стиснули подол черной мантии, пальцы теребили ткань, чтобы унять волнение. Яркий, красивый свет из-под двери. Тепло, пульсирующее тепло. Она гневно сплюнула, закатывая глаза в дьявольской молитве. Ее шепот набирал силу, голос крепчал, становился более громким, но и более чужим, незнакомым. Мужским. Хрипящим. Сорвавшись на крик, она ударила кулаком по двери. *** Ганнибал не ждал пациентов. Не ждал и гостей. Также сомнительным бы показалось предположение, что рядом с ним соседствует психиатр, решивший забежать за солью. Чувство тревоги вернулось, занимая положенную нишу в его душе. От двери исходил странный звук. Теперь он оба слышали - шипение и приглушенный стон, переходящий в почти что животный вой. Ещё одурманенный эйфорией Уилл не был в состоянии достаточно сосредоточиться на происходящем, чтобы почувствовать испуг. Но следовало бы. Ганнибал поднялся, чувствуя пружинистое напряжение в каждой клетке своего тела. Он двинулся к двери, продолжая напряженно вслушиваться. Шептал, несомненно, один человек, но вот голоса были разными. Шаг. Кто-то плюёт, возмущенно рыча. Ещё один шаг - новый удар в дверь. Лектер резко распахнул дверь своего кабинета, готовясь атаковать, но застал на пороге сгорбленную, бледную старуху, которая с истерическим хохотом отползла в сторону. - Кто вы? Это был, возможно, не самый лучший вопрос, способный прояснить обстоятельства происходящего, но иной подыскать было сложно. Старуха замотала головой, продолжая смеяться и тянуть себя за седую прядь волос. - Сделала! Все сделала! Нет возврата. Возврат. Нет возврата. Возврат. Нет возврата. Стоило Ганнибалу сделать еще один шаг, как она встрепенулась и подхватилась на ноги, напоминая взъерошенную больную птицу. - Нет возврата, - повторила старуха и, попятившись назад, кинулась к выходу. У порога осталась только старая карта.