Too very so much

Чунмен поднял глаза к вывеске, что оказалась прямо над его головой, и прищурился — неон жестоко бил по глазам кричащим „Sensuality“. — И кто придумывает такие названия, а? — он смущенно потер шею и подумал, что заходить внутрь ему не хочется. Стыдно. Но… — В конце концов, это же не бордель, и я пришел не стриптиз посмотреть! Он кивнул сам себе и, оправив свою безразмерную кенгуруху, толкнул тяжелую входную дверь. В клубе было темно, накурено и тянуло пьяным дурманом. А, может быть, Чунмен просто увидел то, что хотел увидеть, лишний раз, позволяя похвалить самого себя. Он неловко огляделся, пытаясь найти себе место, а потом со сцены объявили, что сейчас начнется выступление и Чунмену стало не до неловкости. Он нырнул в толпу и выбрался из нее, оказавшись у края сцены, там, где усилитель подпирала электрогитара. Толпа призывно загудела и вдруг начала скандировать: „Inkheart“, „Inkheart“, „Inkheart“, приводя Чунмена в замешательство. Он и подумать не мог, что эти трое так популярны. Когда скандирование приобрело угрожающие нотки, на небольшую сцену хлынул свет софитов и зал взорвался от восторга — „Inkheart“ выскочили почти из ниоткуда. По крайней мере, так показалось Чунмену. — Добрый вечер, добрый вечер, — голос Ханя, знакомый и незнакомый одновременно плавно заскользил по головам. — Мы приветствуем вас и обещаем только одно: вам понравится! Вы готовы? Тогда мы начинаем!!! Зал отозвался улюлюканьем и разрозненными выкриками. Всем, кто был здесь, все уже нравилось, а грянувшие первые аккорды совершенно незнакомой для Чунмена песни потонули в одобрительном гомоне и топоте ног. Чонин поймал глаза своего вокалиста и резко ударил по струнам, вырывая из своей любимой женщины лишь начальные отголоски предстоящего. Всего пару секунд и усилитель позволил в полной мере оценить всю мощь изящного инструмента. Еще несколько — грохот барабанной установки и ухмыляющийся Чанель в красноватом свете. А следом припадающий губами к микрофону Хань, наконец разрешающий всем услышать свой голос. Услышать то, что он умел. Как он это умел. Услышать, как он становился единым целым со своей группой, сценой, залом. „Inkheart“ бросили всех в бурлящее море электрических волн, непристойно отдаваясь тому, что делали. Без какого-либо стеснения. Зал вокруг Чунмена словно впал в транс. Он раскачивался, бесновался, тянул руки вперед и визжал, если пальцы цеплялись за тех, кто стоял на сцене. Чунмен чувствовал, как в толпе растет непонятное, очень тягучее чувство; растекается и плавит всех вокруг, дурманя и затуманивая, словно напряжение… „сексуальное напряжение“, — вдруг пришло ему на ум, потому что девушка рядом с ним протяжно выдохнула: „Хочу тебя, Чонин-оппа!“, и это больше всего было похоже на несдержанный стон. Чунмен ошарашено вздрогнул, глядя, как она инстинктивно потянулась вверх, кусая ярко накрашенные губы, и бросил взгляд на сцену: реакция последует? Что будет? Что сделает Чонин? Ведь ее невозможно было не услышать. Смуглые пальцы прошлись по тонким струнам, заставляя гитару резко взвизгнуть. Словно вторя неприличной улыбке своего хозяина, что подошел к самому краю и подмигнул той самой девчонке, опускаясь на колени. Маленькое мгновение и темный взгляд поймал совсем другие глаза. И еще чуть-чуть, прежде чем ладонь коснулась белоснежного подбородка, а губ — чужие. Целуя жадно и влажно, словно даря свое сумасшествие. «Приходи в клуб „Sensuality“ в пятницу, в 9 вечера. Мы будем выступать. Адрес я тебе скину. Чонин». Чунмен только и успел, что сделать вдох. А „потом“ разлетелось вдребезги, взрывая стены и руша хорошо укрепленные замки внутри Чунмена. Чонин целовал его. Целовал так, как никто не позволял себе. Бесстыже и непристойно. Заставляя Чунмена цепенеть, ощущая удушливую волну паники, что накрывает с головой, заставляя захлебываться в непонятных, противоречащих друг другу эмоциях. Слишком, слишком, слишком!!! Чунмен вцепился в чужие предплечья и зажмурился. Слишком… Вокруг них завистливо засвистели и заулюлюкали. Напоминая Чонину, что пора освободить тонкие губы из своего плена. От которых тут же потянулась блестящая ниточка слюны, словно доказывая произошедшее. Вынуждая гитариста неосторожно пройтись языком по своим губам, обрывая „связь“. Не сводя горящего взгляда с глаз напротив. Чтобы потом снова дернуть за струны, взрывая колонку изнутри и вскакивая на ноги. Шалело прикрывая глаза. Заставляя Чунмена броситься прочь, со всех ног. Ифань устало потер шею и поглядел на часы. Те показывали начало восьмого. — Однажды брошу все это, к чертовой матери, определенно… Он сложил толстую стопочку обработанных анкет, положил сверху лист с итоговыми цифрами опроса и поднялся. Ему предстояло еще одно дело — поход к завучу школы. И все бы ничего, Ифань частенько ошивался в администрации школы, если бы не конфликт, который случился между ним и этим самым завучем пару месяцев назад. — Тоже мне специалист по воспитательной работе, — фыркнул Ифань, накидывая на плечи пиджак. Ему отчаянно не хотелось идти на эту встречу. В тишине длинного коридора отчетливо слышались его тяжелые шаги и неровное дыхание. Ифань не торопился и не волновался, но внутри него пульсировал нервный комок, словно намекая на то, что впереди его ждут неприятности. В классах продолжались дополнительные занятия, и у Ифаня отчетливо складывалось ощущение, что все они тут, школьники, не изучают науки, а живут, отбывая неведомую им повинность. — Помрем раньше, чем получим удовольствие от жизни, — невесело. Впереди замаячила дверь, ведущая в крыло администрации, и Ифань подтянулся. Как-никак, президент школьного совета. Только вот комок, что заставлял подрагивать кончики пальцев, никуда не делся, сигналя о том, что там, за дверями находится внеочередная головная боль. Бен Бэкхен без особого энтузиазма рассматривал галерею дипломов над головой сидящего секретаря. Этакая корейская стена почета. Все остальное он уже изучил. Взглядом конечно. Ведь здесь он сидел не ради похвалы, и привлекать к себе лишнее внимание не входило в его планы. — И телефоном воспользоваться нельзя, — выдохнул Бэк, прислоняясь затылком к белоснежной стене. Скука. Которая приказала долго жить, как только в дверях появилась знакомая макушка. — Ммм, президент школьного совета… — задумчиво протянул Бэкхен себе под нос, оглядывая китайца с ног до головы, пока тот о чем-то тихо переговаривался с секретарем. — Какая удача… Когда Ифань увидел сидящего на диванчике Бен Бэкхена, он понял, почему внутри него что-то так отчаянно вопило. Бен Бэкхен и есть та самая головная боль. Страшная. Позволяющая себе просто невероятные вещи. Способная довести до ручки одной улыбкой. Ифань присел на краешек дивана, кивнул Бэкхену, приветствуя, и сразу же уткнулся в свои бумаги. К такому соседству он готов не был. — Что, даже не спросишь, чего я тут такого интересного делаю? — поинтересовался Бен, разглядывая свои ногти. Ифань тяжело вздохнул, убрал документы обратно в папку и посмотрел на сидящего рядом: — И что же ты тут делаешь? — прятаться от Бен Бэкхена было бесполезно. — Ну, жду наказания за свои невинные цветочки на полях французского, — младший потянулся, прикрывая глаза. — А еще обдумываю вопрос о переезде в Америку, ведь если там реально подглядывают за парочками в парках, то я продам свою почку, — невинная улыбка совсем не подходила сказанному, как и хитрый взгляд в сторону китайца. — Кто тебе сказал, что в Америке подглядывают? — закашлялся Ифань, некстати вспоминая тот вечер в парке, когда Бэкхен изощренно поиздевался над его сознанием. — А что, этим балуешься только ты? — заинтересованно вскинул бровь Бэк. Он говорил тихо, чтобы его мог услышать только китаец. Ведь об интересном не говорят громко. — Начни с того, что я из Канады, — Ифань не собирался поддаваться этим глазам, которые так и хотели вывести из себя. — И закончи тем, что не я пытался забраться под юбку девчонке в общественном месте. Так что, не стоит причислять меня к извращенцам. Там найдется место только для одного из нас. Ифань приподнял уголки губ, вполне довольный своим ответом. — Хорошо, будем считать, что ты испытал ужаснейший шок, который сначала парализовал тебя, а потом погнал ланью по лесу, — хихикнул младший, прижимаясь к стене. — Ваш менеджер за такое по голове не погладит, — хмыкнул Ифань, присваивая мысленную победу в этом разговорном поединке себе. — Мне стоит намекнуть ему о твоем непристойном поведении, м? — А мне стоит ему рассказать, что ты вовсе не мимо проходил, президент? — искоса глянул на него Бэкхен, усмехаясь. Он помнил эти глаза. И в них было отнюдь не праведное осуждение, о да. Кажется, он сказал это вслух? Упс. — Ты же сам сказал, что я был в ужасающем шоке, — парировал Ифань, не позволяя взять вверх. Нет, слишком уж все это интригует. — Разве не так? — Я соврал? — Бэкхен явно не спрашивал. Он подарил Ифаню хитрый взгляд и, сдув челку с глаз, предложил, — Знаешь, я не люблю ломать чужую тонкую душевную организацию, поэтому оставим это… секретом? — Это сделка? — Ифань вскинул бровь. Слова Бэкхена не обижали его, они вызывали… интерес. — Обязанности я понял, а что насчет прав? — Прав? — усмехнулся Бэкхен. За словом в карман не лезет. Чертов китаец, как же это чудно. — Окей, бесплатный талон на одну просьбу. Любую, — выделяя последнее слово. Ифань даже прищурился, разглядывая маленького смельчака. Понимал ли Бэкхен, что дает Ифаню карт-бланш? Осознавал ли? Ифань приподнял уголки губ: все этот хитрец знал. От и до. — Твои права? — Ифань хотел, чтобы все было честно. Насколько это возможно, конечно. — Право на тебя и твои полномочия в интересующих меня вопросах, — Бэкхен деловито закинул ногу на ногу. — Право на меня? — это было чертовски весело. — И твои полномочия, — лукаво. — Первое мне понравилось чуточку больше, — Ифань поднялся. Секретарь терпеливо ждала его у дверей завуча. — Не скучай, — бросил президент на прощание и улыбнулся, широко, вызывающе. — Гребаный китаец, ведь сейчас моя очередь, — фыркнул Бэкхен в закрывающуюся дверь. А потом ухмыльнулся. Что ж, в конце концов, он получил нечто более стоящее. Чунмен сидел на кровати и сосредоточенно смотрел в одну точку. Фильм давно закончился и по монитору ноутбука неспешно ползли заключительные титры. Он давно хотел посмотреть этот фильм. Ему нравилась музыка. Нравился антураж. Нравился драматический сюжет. И вот, когда диск, лицензионный диск, с прекрасным звуком и изображением, наконец, оказался в его руках, он не мог вспомнить ни строчки из диалогов героев. Чунмен пропустил все. Он сидел, скрестив ноги, и прижимал к себе плюшевого лисенка по имени Марк — единственная слабость, которую Чунмен себе позволил. В голове его плавал туман из музыки, образов и ситуаций. И к фильму это не имело ровным счетом никакого отношения. Он нажал на паузу, щелкнув кончиками пальцев по продолговатой кнопке на клавиатуре ноутбука, и откинулся назад, падая на подушки. Все было не так. Совершенно все. Исин оторвался от бумаг, которыми был завален его стол, и поймал взглядом большое школьное окно. Там, на подоконнике, сидел Чондэ в помятой рубашке и мечтательно глядел куда-то в небо. Его пальцы размеренно стучали по большим наушникам, в которых тихий норвежский голос пел что-то о фьордах и древних легендах. Исин подпер щеку рукой и мягко улыбнулся. Удивительно, что такой парень, как Чондэ питал слабость к далекой и холодной Норвегии. К ее природе. Ее ветру. И песням. „Я так никогда не смогу“, — однажды признался Чондэ. И это не звучало обиженно или сердито. Чондэ был восхищен. Голосами, которые срывались с крутых берегов и уносились, подхваченные ледяными течениями куда-то высоко и глубоко, одновременно. Чондэ ни разу не был в этой стране, но, кажется, всегда мечтал о ней. — Видимо, в прошлой жизни ты был человеком с севера и, может быть, у тебя даже были светлые волосы, — Исин еще немного полюбовался таким Чондэ, а потом снова вернулся к своим исписанным листам, разложенным по стопочкам в полумраке усталого кабинета. Утро понедельника выдалось смурным и серым. Никаких намеков на возможное солнце. Никаких шансов на потепление к середине дня. Даже прогноз погоды и тот был неутешительным. Чунмен поежился и еще сильнее нырнул в складки своего шарфа. Его коричневое пальто продувало со всех сторон, и это было просто ужасно. Чунмен чувствовал ломоту во всем теле и не хотел думать о том, что влажность растет, потому что это значило бы только одно: к вечеру его колени будет болеть. — Нечестно, — выдохнул он жалобно и замер посреди дороги, пытаясь нащупать завибрировавший телефон, прятавшийся где-то в складках пальто. Чонин остановился у самых школьных ворот: капюшон не скрывал его глаз, в наушниках — тихий голос и гитара. Он бы не заметил маленького менеджера, если бы не повязанный до ушей шарф. Чунмен снова что-то искал, а Чонин оперся на решетку плечом. Бледные пальцы поднесли телефон к уху. Гитарист склонил голову к плечу, держа ладони в карманах. Суровый и маленький второклассник что-то буркнул в трубку, ежась. Чонин усмехнулся. Что-то явно пошло не по плану. Когда он не доглядел за собой? Оттолкнувшись от своей опоры, Чонин прошел мимо хена. Бросив едва слышное на ухо: „Замерзнешь“. Тут же прибавляя шаг. С дурацкой улыбкой на лице. Чунмен выронил телефон из рук и если бы не пальцы Чондэ подоспевшие вовремя, мобильный пал бы смертью храбрых, разбившись вдребезги. — Ты растяпа, Мен, — рассмеялся Чондэ, поднимая глаза. И тут же замер. Чунмен выглядел то ли ошарашенным, то ли рассерженным, то ли испуганным. — Ты в порядке? Чунмен неуверенно кивнул. И Чондэ ему не поверил. Лу Хань устало поморщился, почти укладываясь на маленький столик в кофейне на углу. Результаты в телефоне не радовали, содержимое чашки постепенно остывало, а учебная виза истекала. — Почему поиски ВУЗа так утомляют, — простонал Хань куда-то в деревянную поверхность. В такие моменты он ненавидел себя за то, что иностранец. Это было… сложно. Все это. Язык, культура, множество ограничений. И хотелось домой. Или просто услышать родную речь. Где-нибудь далеко, приглушенно. Будто так и надо. Пальцы потянулись к смартфону, „стирая“ с экрана надоедливые ссылки. Под белыми 10:00 виднелась извилистая улочка и потрепанный фонарик на крыше. Совсем не тот Пекин, что показывает гугл. Хань улыбнулся. Чанель сосредоточенно сжимал карандаш между носом и верхней губой. Доклад на мониторе не становился от этого больше в противовес голове барабанщика. — Мне тебя нужно завтра сдать, помоги же мне, — будто мантру промычал Чанель, зажмуриваясь для усиления эффекта. Не подействовало. Барабанщик с тяжелым выдохом позволил карандашу упасть и укатиться под стол. На этот сигнал прибежал Наполеон и начал разворачивать активные боевые действия в длинных ногах. — Нап, жизнь — дерьмище, — выдал Чанель, глядя в маленькие пуговицы внизу. Тот не издал ни звука, только ушами пошевелил. — И меня не допустят к экзаменам, а потом я опозорю семью, и всю жизнь буду страдать, — продолжал убиваться длинный. Когда на коленях заметно прибавилось веса, барабанщик открыл глаза. В нос ему тут же прилетел слюнявый „поцелуй“. — Фу, Наполеон, отстань, я же не это имел в виду! — Не обижай его! — послышался глубокий мужской голос из глубины квартиры. — Пап, забери это мохнатое чучело! — Еще чего! Пусть уделает всю твою кровать в отместку! — Пап! — Наполеон, разрешаю тебе погрызть его любимые кеды! — не унимался родитель. — ПАП!!! — Ррррр, — виляя хвостом. — Жизнь — дерьмище… — Чунмен, ты мне нужен! — Бэкхен вытянул руку вверх и помахал ею в воздухе. Чунмен, подшивавший пиджак Чондэ, обернулся. — Что у тебя? — бросил он, не отрываясь. Ему оставалось совсем чуть-чуть. Чондэ стоял по струнке и почти не дышал. Он терпеть не мог, когда одежду штопали прямо на нем. — Таблетки, — бросил Бэкхен, морщась. Чунмен протянул Чондэ иголку и ринулся к рюкзаку. Какого рода таблетки были нужны Бэкхену, Чунмен знал. Такое с его другом иногда случалось накануне выступления. — Держи, — он насыпал в тонкую ладонь парочку капсул разных цветов и поставил на край стола початую бутылку воды. — Справишься сам? Бэкхен кивнул, хватаясь за бутылку. — Горькие, — выдохнул он недовольно и откинулся на спинку стула, прикрывая глаза. — Потерпи, скоро пройдет, — Чунмен мягко коснулся чужих волос, а потом поймал глазами Кенсу, тщетно пытающегося исправить свой макияж. — Давай я, — он осторожно вытянул из пальцев кисточку и посадил Кенсу на диванчик. — Если бы Бэкхену не было плохо, то мы бы справились, — отозвался тот, послушно прикрывая глаза. — Сегодня я буду за него, — Чунмен потянулся за лежащей на небольшом столике палитрой и закусил губу. — Кажется, твой макияж сегодня будет ярче, чем у других. Кенсу негромко усмехнулся. — Мен, — жалобно протянул Чондэ, когда Кенсу принялся оглядывать себя в зеркало. — У меня тут все в буквальном смысле висит на волоске. Чунмен протер, испачканные в тенях ладони, о свои брюки и быстренько перекочевал к Чондэ. — Сейчас все будет, — успокаивающе улыбнулся он другу, глядя на него в зеркало. — У вас выступление через 15 минут, — в репетиционную, временно ставшую гримеркой, заглянул Хань. — Готовы? — Конечно! … Чунмен сидел на краю сцены, прислонившись к стене и слушал, как „Delight“ поют свою „Miracles in December“. Ту самую песню, от которой у него всегда бежали мурашки по коже. Потому что она была сказочной. Потому что она била под дых. Потому что не было другой такой песни, которая заставляла бы сердце сжиматься от мысли, что ты никогда так не любил, и никто так не любил тебя. В полумраке притихшего зала. В холодном свете софитов. В глазах тех, кто стоял за кулисами. Ни одна другая песня не была столь пронзительна в своей искренности. „Я даже не догадывался, какой благодарной может быть любовь…“ С чем не поспоришь. Да и не хотелось. Хань улыбнулся, прикрывая глаза в темноте.