Too very so much

Чонин потягивается и Чунмен смотрит, как задирается широкая футболка. Одеяло путается в ногах, одновременно, дразня и мешая рассмотреть голые лодыжки. Чонин лежит на кровати и лениво рассматривает потолок. Его свободные домашние штаны совсем не прикрывают манящие тазовые косточки, заставляя Чунмена жмуриться. Чонин прячет ладони в сказочных темных волосах, и те беспорядочно рассыпаются по подушке, а простынь под ногами безжалостно мнется, когда он подтягивает их к себе, а потом, упираясь пятками в матрас, медленно вытягивает вдоль кровати, едва не касаясь острых коленей Чунмена, сидящего на краю. Чонин коротко выдыхает, и его ладони скользят вверх, хватаясь за спинку кровати, вынуждая Чунмена закусить губу и спрятаться в спасительной подушке, которую он прижимает груди, чувствуя, как стучит в висках кровь. Чонин губителен для него. Со своими ласками, словами, взглядами. Обжигающий, чувственный, неправдоподобно сладкий. Разум кричит Чунмену, что младшего следует запретить. Хотя бы ограничить во влиянии. Но Чонин садится на кровати и, глядя прямо в глаза, медленно тянет свою футболку вверх. И Чунмен тихонько стонет во всю ту же подушку. Потому что все это слишком. Потому что все это невозможно. Потому что всего этого хочется. — Иди сюда, — смуглые пальцы ловят бледное запястье и тянут к себе. Чонин улыбается, а у Чунмена сводит низ живота. — Чунмен-а… — негромко. Чунмен рвано выдыхает и… … распахивает глаза. Сырая футболка прилипла к худой спине. Челка расползлась мелкими прядками по мокрому лбу. А одеяло запуталось между ног, услужливо прижимаясь к разгоряченному телу. Чунмен моргнул и, еще не понимая, куда вдруг все исчезло, сел на кровати. За окном бесновался дождь, бросаясь каплями на карниз и, мешаясь с ветром, гнул деревья, срывая с них остатки листвы. В комнате было тихо и темно. Значит все, что только что было — это… — Чертов сон… Чунмен со стоном упал на подушки и зажмурился. Как такое могло случиться с ним? Как?! Ему не снились подобные сны! Никогда! А сейчас… сейчас было столько сложностей, столько проблем, столько всего, так откуда же?! Почему?! Он вытащил одеяло и поморщился: внутри все вибрировало от разочарования и напряжения. — Ненавижу тебя, — Чунмен всхлипнул и потянулся ладонями под резинку своих пижамных штанов, выдыхая через минуту стыдливое, - ах! Чонин-а… Ифань потер виски и медленно выдохнул. Он снова сидел на знакомом диванчике, перед знакомой дверью. Только в этот раз секретарь не пыталась подбодрить его утешительными взглядами. Все верно, сейчас они были по разные стороны баррикад. Ифань опустил глаза на ладони, лежащие на коленях, и сжал их в кулаки. Черта с два он позволит так бессовестно игнорировать себя! Черта с два он разрешит прыгать через свою голову и принимать решения — которые, кстати, находятся в его юрисдикции — без себя. Он не собирался потакать администрации. И позволять не считаться с собой тоже! Пока он президент в этой школе. Пока он влияет на все, что здесь происходит. Пока у него есть право голоса. Никто не посмеет диктовать ему условия! — Ты можешь зайти, — строго. Ифань кивнул и поднялся, а потом поймал себя на мысли, что когда-то давно, именно здесь Бен Бэкхен вытребовал для себя услугу «безвозмездное пользование У Ифанем», в качестве платы за негласный договор взаимного доверия. — Придется сдаться тебе на милость, — с легкой улыбкой. Это был его последний год в школе. Это был его последний год в качестве президента. Это был его последний год рядом с Исином и… Бэкхеном. … Исин верил в Ифаня. Верил, как никто другой. Он знал, что Ифань все сделает наилучшим образом. Что ничего не ускользнет от него. Исин был уверен в своем президенте. И это подкупало. Особенно Ифаня. Поэтому, когда Исин, тепло ему улыбаясь, спросил вместо: «Получилось?», неуместное, но такое исиновское: «Чаю?», Ифань не сдержался. Он поймал худые запястья и, потянув Исина к себе, крепко обнял. — У меня все получилось… Кенсу зевнул и снова уронил голову на руки. Парта под его весом жалобно скрипнула, но осталась на месте. Вокруг них двоих творился если не хаос, то его репетиция, определенно. Все гудело и тряслось от хохота, гомона и беготни. Активность была какая-то просто неправдоподобная! И для вымотавшегося Кенсу — это было слишком. Последние дни выпили из него все, что только смогли найти: силы, энергию и желание, вообще, что-либо делать. Кенсу хватало лишь на то, чтобы переносить свое тело из дома в школу и обратно. Чондэ говорил, что это последствия нервного перенапряжения из-за их собственных проблем и Минсока, за которого боялись все. Хотя, все тот же Чондэ считал, что по сравнению с ощущениями Кенсу их переживания были детским лепетом. Кенсу едва ли пожимал плечами и снова прятался в своих руках, отказываясь отвечать и реагировать. Чондэ говорил, что нужно отдыхать больше, а Бэкхен только фыркал — он не знал, как справится с ситуацией, поэтому разговаривал лишь так, да еще саркастично изогнутыми бровями. — Кенсу! Кенсу-я! В класс вбежал запыхавшийся Минсок. Он выглядел взволнованным и, кажется, улыбался? Кенсу оторвал голову от парты. — Ты чего? — негромко. — Кенсу! — Минсок сел на свое место и теперь уж точно можно было увидеть улыбку на его губах. — Я только что видел афишу предстоящего фестиваля. Кенсу поморщился. — Погоди, — Минсок махнул рукой, призывая к терпению. — Кенсу, «Delight» заявлены с двумя песнями… Минсок выжидающе замер. Он знал: Кенсу нужно время, чтобы все переварить. — Но как же… — начал было Кенсу. — Понятия не имею, — Минсок схватил его руку и снова улыбнулся. — Но вы будете выступать. Будете, Кенсу! — Ох… — едва слышно. — Надо рассказать остальным! Чунмен почти смирился с тем, что проиграл администрации свою группу. Он чувствовал себя униженным и чертовски виноватым. Поэтому как-то отчаянно ринулся помогать Ханю, выжимая из себя последнее, без остатка. Исин неодобрительно качал головой и призывал друга к благоразумию, но у Чунмена была уязвлена гордость, а этого он снести не мог. Тогда Исину ничего не оставалось, как только призвать на помощь еще кого-нибудь. Сехун вызвался сам, а Чондэ, замаячивший на горизонте, как тот, кто имеет влияние и на Чунмена и, где-то, местами, на Ханя, был просто поставлен перед фактом — его помощь нужна. Чондэ отпираться и не подумал. Исин и Чунмен занимались тем, что искали пути решения проблемы, а Чондэ и Сехун хранили бережное равновесие между «обязательно должны сделать сегодня» и «немедленно есть и спать!». В итоге, их работа вылилась в почти справочник по ведущим вузам Сеула, где можно было отыскать самые деликатные и самые животрепещущие вопросы для абитуриентов. Чондэ и Сехун были счастливы. Исин доволен. А Чунмен благодарен: он подлечил свою раненную гордость. Чего Чунмен никак не ожидал, так это слова «Delight», выведенного на яркой афише большого школьного фестиваля. — Исин, как же… — он растерянно обернулся к другу. Тот улыбался ярко и светло. — Исин… — Ифань не терпит несправедливости. Так же, как и кое-кто еще. — Кое-кто еще… кто?! — Скоро сам узнаешь, - негромко. Кабинет. Еще один. Лестница. И развязанный шнурок. Как всегда не вовремя. Бэкхен выругался, махнув на него рукой. Сейчас его волновал совсем другой вопрос: какого хрена поменяли афишу прямо на его глазах, в коей внезапно появилось название их группы?! Которую, кстати говоря, не так давно без особых усилий убрали из программы. — Ну, держись… — зашипел сквозь зубы Бэкхен. Еще пару дверей и заветная, с табличкой «Школьный совет». — Что за фигня такая, а, У Ифань?! — он резко дернул ручку. — На дверях написано приемное время и сейчас не оно, поэтому я настоятельно рекомендую… — Ифань, наконец, оторвал взгляд от бумаг и тут же осекся. — Бэкхен? — Приятно познакомиться, — ядовито улыбнулся тот. — А теперь объясни мне мои галлюцинации, ведь как еще «Delight» могли оказаться в списке участвующих в фестивале? — дверь за Бэкхеном закрылась громче обычного. — Тебе нет необходимости так хлопать дверями, — Ифань дернул рукой, возвращая браслеты к запястью, и деловито приподнял уголки губ. — Администрация просто сочла свое предыдущее решение нецелесообразным. — А ты и снова согласился, — зло бросил Бэкхен, уверенно направляясь к столу президента. Он убьет этого китайца, прямо тут. Ифаня никогда особенно не пугала кровожадность Бэкхена, но сейчас. Что значит его это обиженное «снова»? — Я сделал что-то не так? — так спокойно, как только было можно. — Что-то?! — взорвался Бэкхен, роняя свои ладони на стол президента. — Да ты даже не почесался, когда нас вычеркнули! Из-за каких-то гребанных результатов, которые по важности в этом вопросе находятся в самой заднице списка! Еще как сделал! — Ты сердишься на меня из-за того, что вы плохо подготовились к экзаменам? — Ифань понимал, что это не те слова, которые он должен сейчас сказать. Но он не мог, просто не мог сказать, что с ним по этому вопросу никто даже не посоветовался. Потерять значимость, статус и силу в глазах Бэкхена? Нет, ни за что. Нож. Бэкхену очень нужен был нож. Или хотя бы веревка. — Сволочь, — сквозь зубы. — Посмотрим, как будешь сердиться ты, когда я скажу, что даже близко не подойду к этой сцене? — Не надо так, — Исин, никогда не позволял себе встревать в чужие разговоры, но все это было так несправедливо. — Все хорошо, — Ифань мягко улыбнулся. Волновать Исина хотелось еще меньше. — У тебя обязательства перед школой, ты же помнишь. Ифаню не нравились его собственные слова. Очень не нравились. — Да какие к черту обязательства?! — длинные пальцы с силой вжались в столешницу. Бэкхен пропустил замечание Исина мимо ушей. Ему так хотелось разнести всю эту школу к чертям. Но он лишь наклонился к президенту с коротким и тихим, — Пошел ты. — Бэкхен, — голос Ифаня едва заметно дрогнул. И он понадеялся, что это посчитают за зарождающееся недовольство. В противном случае… — Он не знал, — Исин поймал чужие, вздрагивающие от злости, плечи и осторожно сжал их. — Нам не сказали. Решили все без нас. — Исин, — почти умоляюще. Ифань не хотел, чтобы Бэкхен знал. Не хотел. — Не злись, — Исин принялся гладить спину стоящего перед ним. — Ифань очень переживал за вас. И винил себя в том, что не сумел вовремя прийти на помощь. Вам. Тебе. Он и сейчас винит. Поэтому переругался со всеми в администрации. И теперь в не милости… накануне получения аттестата. — Перестань, пожалуйста, — Ифань прикрыл глаза ладонями и тяжело вздохнул. Исин его нокаутировал. Без вариантов. Без шансов. Бэкхен растеряно оглянулся. Разгоревшийся фитиль внутри просил подпитки. А ее не было. Ее просто вдруг не стало. Оставляя Бэкхена беспомощно озираться в поисках уже не существующего. Взгляд снова вернулся к Ифаню. К этой сволочи, что никогда ничего не говорит. — Исин, можешь поискать для меня Чунмена, а? — …? — Пожалуйста. — Хорошо, — колебание, но все же тихие шаги и прикрытая дверь за собой. Бэкхен резко выдохнул. — За… Он не дал Ифаню договорить. Обогнул чертов стол и, остановившись за спиной китайца, прижал того к себе. Обнимая чужие плечи. Почти утыкаясь носом в воротник накрахмаленной рубашки. — Придурок, почему не сказал сразу? Мозгами Ифань понимал, что следовало именно сейчас все объяснить. Что момент был самый что ни на есть подходящий. Что все его слова будут звучать как надо и более чем уместно, но… Но Бэкхен обнимал его. И говорить не хотелось совсем. Ифань потянулся к длинным пальцам и крепко сжал тонкие ладони. Спасибо тебе… — Я знала, что это какая ошибка, — наманикюренные пальчики смахнули с плеч черную прядь. — Ничего ты не знала! — отмахнулась рядом стоящая, а потом принялась мечтательно улыбаться, выдыхая, — Но это совсем неважно… — Да не могли они провести фестиваль без «Delight», ты что! — первая взмахнула руками. — Какое же это закрытие школьного года без наших опп! И вообще… А чуть поодаль смуглые пальцы неверяще сжимали лазурный наушник. Да ладно?! … Чонин буквально слетел по перилам на первый этаж. В холл. К стенду. Где толпилось немало народу, бурно обсуждающий каждый свое. Не подобраться. А отсюда ничего не видно. Оглядевшись, Чонин тут же залез на ближайший горшок с каким-то зеленым кустом. — Черт возьми, да! Да! Смуглые пальцы тут же нырнули в карман за телефоном, ища так и невыученный номер: — Чунмен! Ты мне нужен. У скамеек на стадионе. Сейчас! Чонин улыбался, как придурок. — Эй, сопляк, а ну слезай оттуда! — послышался грозный голос охранника школы, пробиравшегося к нему. — Черт! … Стадион встретил Чунмена холодным солнечным светом и оглушающей тишиной. Было пусто. Чунмен подполз к скамейкам и рухнул на одну из них, пытаясь отдышаться. Кажется, он никогда в жизни так не бегал. Чонина нигде не было. Совсем. Чунмен взволновано закусил губу, чувствуя, как по вспотевшей шее бегут мурашки. Что же случилось? Что произошло? Он поднялся и лодыжка, которую он умудрился подвернуть, пока несся со всех ног сюда, противной тупой болью дала о себе знать. Чунмен поморщился, но уделять ей внимание не спешил. Ему нужен был телефон, только вот… — Да ладно?! — в сердцах. — Чтоб тебя!! Чунмен ринулся к воротам — он забыл мобильный в классе. — Чунмен! Всего в нескольких метрах показалась долговязая фигура, которая мчалась навстречу. В одном пиджаке. — Ты видел?! — на бегу. — Видел?! — Почему ты не одет?! — Чунмен не мог понять из-за чего тревожиться больше. Чонин не ответил. Только припустил пуще прежнего. А вместо того, чтобы загодя начать тормозить, гитарист почти снес маленького менеджера с места, сгребая того в охапку со слишком довольной улыбкой. Чунмен успел только пискнуть что-то вроде: «Какого же ты творишь?!», а потом зажмуриться, пряча лицо в ладонях и ожидая нехилого удара. Но вместо этого… — Что происходит, Ким Чонин? — Чунмен приоткрыл один глаз и, оглядев обнимавшие его руки, поднял голову. — Ты вообще в холле был, а? — Чонин поймал чужой взгляд. Его дыхание все еще было тяжелым. Чунмен замялся. Он был в холле, ну почти был: там он умудрился навернуться на мокром полу, пытаясь как можно скорее добраться до места назначения. — Вроде того, — отводя глаза. А Чонин все еще обнимал, и от этого все больше становилось неловко. Поэтому Чунмен дернулся плечами, намекая, что пора бы уже выпустить, и выдохнул возмущенно, — Только, причем тут холл, я не понимаю?! — Блин, Чунмен, у нас получилось, — глаза напротив блестели, а смуглые руки и не думали куда-то сползать. — Вы же поете, коротколапка! — Ты… — Чунмен вдруг все понял. Одним махом. За раз. — Идиот! Ты такой идиот, Ким Чонин!!! Ты не должен был! Без меня не должен был! И, вообще, не должен был! — Он был так благодарен. Он был так сердит. Он был так поражен. Он был так растерян. Он был так безумно влюблен в парня напротив. — Зачем ты… вот зачем?! Вот ты… ну, блин! — Да не за что, — усмехнулся Чонин, наклоняясь к чужим губам и нагло воруя едва ощутимый поцелуй. — В конце концов, все сделал Ифань, как… ни крути, — почти не отстраняясь. Кажется, ему сейчас было хорошо. Да, определенно хорошо. — Ты такой дурак, — прошептал Чунмен, прежде чем уцепиться за чужой пиджак и потянуться навстречу. Чунмену хотелось целоваться. Очень хотелось. — Спасибо. Чонин бы обязательно ответил на это что-нибудь. Но не в такой ситуации. Не когда бледные губы касаются собственных, позволяя утянуть себя в совсем не похожий на предыдущий поцелуй. Неосторожный. Нетерпеливый. Немного жадный. Вовсе не плавно перетекающий во что-то совсем неосмотрительное. Из-за чего дыхание начало потихоньку сбиваться, а холодный воздух уже не казался таким уж холодным. Только вот они, между прочим, были у самого входа на стадион. Смуглые пальцы спустились к теплым рукавам и потянули за собой: — Иди сюда… — Куда мы? — Чунмен неловко запнулся одной кроссовкой о другую и сморщился: это оказалось внезапно очень больно. Он просто совсем забыл о лодыжке. Напрочь. Гитарист тут же перевел взгляд на огромную обувь старшего. Затем на Чунмена. Потом обратно на обувь. — Что у тебя с ногой? — опускаясь рядом и обхватывая тощую лодыжку. Чунмен зашипел и дернул ногой: легкая краснота и припухлость, теперь уже не прятались за школьными штанами. — Это ничего, — Чунмен зачастил, наклоняясь. — Мелочи все. — Говорил же, что шею сломаешь, — фыркнул Чонин, стаскивая огромную кроссовку со смешных носков. И вытряхивая оттуда неслабую стельку сантиметров десять в высоту. — Это была не шея, а всего лишь лодыжка, — жалобно. Чунмен попытался было вернуть все на место, но Чонин оказался серьезно настроен. Вторую стельку он тоже отобрал. Чунмен сконфуженно почесал нос рукавом кенгрухи. — И что теперь? — расстроено. — А теперь снова целоваться, — Чонин бросил стельки в сторону и поднялся, ловя Чунмена руками. — Неудобно же, — ворчливо. — Ну, это как сказать, — мноогообещающе и с улыбкой, утягивая прихрамывающего менеджера под огромные скамьи. — Да как ни скажи, все равно же неудобно… — ворчание вдруг превратилось в невнятный лепет, когда Чунмен оказался прижат к шершавой стене. Чонин не стал спорить. Переубеждать. Даже спрашивать. Он просто снова поймал бледные губы своими. Чонин снова целовал. Целовал так, что хотелось умереть от восторга. И Чунмен умирал. Цепляясь пальцами за лацканы пиджака, жмурясь и дыша через раз. Он беспорядочно шарил кончиками пальцев по смуглой шее в поисках серебряных шариков цепочки, сминая чужой воротничок рубашки, вздрагивал каждый раз, когда теплое дыхание касалось его шеи, и сгорал от удовольствия каждый раз, когда Чонин чуть сильнее прижимал его стене. — Так, пацаны, рассыпались по полю, и с каждого 120 отжимай в качестве разминки! — оглушительно громко. Чунмен испугано вцепился в почти стянутый с широких плеч пиджак и замер. Поле постепенно заполняла школьная футбольная команда. — Чертовы обломщики, — хрипло в шоколадные пряди. Чонин так не выпустил Чунмена из рук. — Что будем делать? — Чунмен, привстав на цыпочки, выглянул из-за чужого плеча. — Их там человек 20, не меньше. Удастся проскользнуть незамеченными, как думаешь? Он повернулся к Чонину и в очередной раз замер — тот выглядел по-сумасшедшему привлекательно. Чунмен сглотнул и опустился на пятки, отводя глаза: — Даже не знаю, как быть… — А может ну их? — смех в мягкие пряди. Чунмен был бы не против наплевать на всех и вся. Даже очень, но… — Хочешь, чтобы завтра вся школа знала, что ты зажимаешься по углам со всякими парнями? — Хочу, чтобы моему вкусу завидовали, — ехидно, пока смуглые ладони выпутывались из чужой кенгурухи. Чунмен выглядел абсолютно сбитым с толку. Так откровенно… как на это реагировать? Как на шутку? Как на признание? Как на… что сказать-то? Он почувствовал, как стремительно краснеют у него уши и тут же принялся отмахиваться от Чонина, выдавая фразы одну за другой нелепее. Он чувствовал себя чертовски неловко, но… ему было приятно. Чонин видел это все. Да слепой бы не увидел. Не заметил, не обратил бы внимание на такое откровенное смущение. Чунмен так и не привык к Чонину. — Забавно, — слетело с чуть опухших губ перед новым касанием, легким и чертовски невинным, по сравнению с тем, что они творили. — А теперь смотри, ты разворачиваешься ко мне спиной и топаешь к другому выходу, — гитарист кивнул в противоположный конец длинных скамей. — Я сразу за тобой и пытаюсь не приставать. — Меня из-за тебя страшно клинит, — тихим признаем. Чунмен переступил с ноги на ногу, будто решаясь на что-то, а потом, бросив взгляд в сторону орущей и носящейся по полю толпы, сделал шаг к Чонину, но тут же ринулся в другую сторону, чертыхаясь и проклиная себя. Кажется, он хотел получить еще один поцелуй. Чонин усмехнулся, ловя кончик теплого пальто, пока то не ускользнуло слишком далеко. Полшага к Чунмену, «чего…?» от менеджера, и еще один поцелуй. Точно последний. — Уйди от меня, — с улыбкой на губах. Чунмен сделал глубокий вдох, на секунду пропадая в чужом запахе и даже поддаваясь вперед, обратно к тому, чье тело пахло горячим песком и обжигающим солнцем, а потом резко оттолкнулся, сбегая. Именно сбегая, оставляя на чужих губах бесстыдное: «Забери меня вечером из репетиционной».