мы рождены больными.

Ларин точно сопьется, прямо как в свои семнадцать—двадцать три, если продолжит всматриваться в фотографии на стене Юлика слишком тщательно, вслушиваться в каждое брошенное в скетчах слово. Он ёбнется головой опять, пустив на пугающий самотёк дни. Двадцать семь лет и шестнадцать — пропасть физиологическая, психологическая, моральная, если бы у них была мораль. И всё же воспоминание о тёплом дыхании у паха, хрипловатых постанываниях и непорочно-блядском лице, отдавали жаром в теле. Неделя тянулась вереницей тягостных размышлений и взвешиваний. Когда человек повержен оковами интроверсии, самоанализ и копание становятся неотъемлемой частью суток, вроде завтрака или прогулки по Питеру. Он лишь ребёнок, к тому же парень. Что творится? Как выйти из этого лабиринта? Может, дремало на задворках и тёмных помойках мозга желание пойти против устойчивых стереотипов. Женщины ему нравились, их гибкость тела, ключицы и изящные шеи, не претил склад ума и эмоциональный фон. С парнями было просто. Ларин берёт в руки телефон и пишет строки, наиболее подходящие в данный момент: “Я понимаю, что это не входит в твои планы, но можешь приехать ко мне?” Дима играет на укулеле, вперив взгляд в потолок, вертится на стуле, чувствуя лёгкую тошноту, подступившую к горлу. Он уверен: Юлик придёт, приедет, приползёт. Слишком горящий взгляд был у парня, когда становился перед ним на колени, а дыхание в узком коридоре обрывалось, когда почувствовал близкое присутствие Ларина. Оповещение ВК щёлкнуло обыденным планомерным звуком. “Чем хочешь заняться?” В сущности наивный ребёнок, конечно, знал, чем. Играл ли? Бравада — истинно его стиль. Дима поддаётся, написав короткое: “Тем, чем занимались в последний раз”. Тишина застаёт дом на добрые минуты, пока не приходит столь же сухое: “Я приеду”. Идиотская инфантильность, которая потянет обоих на дно, укутает в пелену ила. Онешко не препятствовал этому, Дима вожделел.