Where is your God?

Два следующих дня каждый шаг Эстер сопровождался любопытными взглядами и ропотом шепчущихся вокруг школьников. Она и вправду стала популярна. Но не так, как хотела. Стоило ей зайти в класс, как разговоры прекращались, и все, как будто бы случайно, отводили глаза. Ученики поделились на тех, кто её боялся, кто был простым любителем сплетен и тех, кто просто поддавался стадному чувству. Самое ужасное, что было в этой странной известности - одиночество. Мария и Эрик избегали её еще больше, чем все остальные, видимо, полагая, что она и вправду покушалась на жизнь подруги. Только тогда де Лара наконец поняла, что никогда не была так одинока и что ей это не нравится. Её всюду сопровождала тишина. Она осталась один на один со своими мыслям в самый сложный момент своей жизни. Ненависть к самой себе из-за содеянного убийства и страх перед внезапно проявившимся проклятием вводили в панику, выход из которой она нашла только в полном погружении в учёбу и долгих прогулках по замку. Это были еще первые числа октября, а на северных пустошах уже не переставали играть бури. Звуки ветра на улице напоминали дикий вой стаи оборотней, стремительно надвигающейся на школу. Всё чаще и чаще дожди переходили в град, заканчивавшийся снегопадом. Факелы, освещавшие территорию Дурмстранга, тухли сразу же после их зажигания; по ночам ветер выбивал щеколды у ставень самых высоких башен. Еще когда Эстер поступила на первый курс ходили невесть кем пущенные слухи, будто бы вся школьная бухта и близлежащие степи заколдованы, поэтому тут такая плохая погода. Мол, так дети не будут гулять за территорией и уходить далеко от замка. Испанка, одетая в школьную шубу, гуляла в основном по верхним этажам Дурмстранга. Оттуда открывался необыкновенно прекрасный и одновременно печальный вид: ровная гладь степей, покрытых мхом, лишайниками и редкими кустарниками и небольшой кусочек моря. Точнее, бушующая пучина, смотря на которую хотелось скорее утопиться, чем восхищаться ею. Но это всё равно завораживало, несмотря на свою однообразность и неизменность. Эстер провела пальцем по стене, возле которой стояла. Между каменными кирпичами прорастал мох. Девушка удивилась тому, как сильно хочет это растение выжить, раз пустило корни даже тут, на Бог знает каком этаже башни. Она коснулась лбом ледяной стены. В голове снова раздался крик погибшей девушки. Щебет той птицы. Эстер со всей силой ударила стену лбом. Тупая боль заглушила эту жуткую смесь звуков в её голове. - Де Лара, почему я должен искать Вас для отработки? - раздался позади недовольный голос. Испанка резко повернулась по его направлению и оказалась перед профессором Травологии. Этот старик уже чуть ли не на ходу разваливался, каждое его движение сопровождалось каким-то хрустом и казалось, что он вот-вот упадет и издохнет. Но нет, он здравствовал на посту преподавателя уже более семидесяти лет и явно не собирался уходить на заслуженный отдых, мучая своих учеников отработками по поводу и без. Он поправил очки на огромном крючковатом носу и чуть ли не брезгливо пробурчал: - Прошу Вас следовать за мной, - девушка послушно двинулась за ним. - Сегодня Вы, дорогуша, будете удобрять гладиолярии навозом соплохвостов. Де Лара скривилась от отвращения. - Профессор Барабанов, пожалуйста, дайте мне какое-нибудь занятие без гов... навоза? То ли ей показалось, то ли он и вправду довольно усмехнулся. - Нет, дорогуша, мне для завтрашнего занятия нужны гладиолярии, а они растут достаточно быстро только после удобрения. Эстер молча передразнила его "дорогуша" и, понуро опустив голову, уже морально готовилась к мерзкому занятию. - Профессор Барабанов! Профессор, подождите, я прошу Вас, - донесся до них приторно-сладкий голосок. Из-за поворота к ним вышла преподавательница Нумерологии: пышная украинская женщина, вечно разговаривавшая со всеми в чрезмерно вежливом тоне, будто показывая тем, что она выше собеседника, если не по росту (которым она не вышла), то в духовном плане уж точно. - Что такое, профессор Шевченко? - волшебник скривился в наигранно-вежливой улыбке, чуть ли не поклонившись ей. - Директор хотел видеть Эстер, так что, боюсь, мне, к великому сожалению, придется забрать её с сегодняшних отработок у Вас. Столь много вводных, ничего не значащих слов, которые по сути являлись "вежливой водой", в её речи присутствовало постоянно. Траволог недовольно причмокнул. - Ладно, делайте как хотите, но, - он поднял свой указательный палец с огромными узлами на суставах, - на следующей неделе будет на одну отработку больше, де Лара. С треском развернувшись он повернул за угол и скрылся за поворотом. - На самом деле, Эстер, - обратилась она уже к девушке, - Каркаров не говорил, что это срочно, просто зная, какие у Барабанова отработки... - все ее лицо скривилось, будто она сама на них была. "Что возможно, если она училась в Дурмстранге", - подумала волшебница, прикинув сколько преподавательнице может быть лет. Что Эстер и всем другим нравилось в Шевченко, так это вечное стремление обвести вокруг пальца других профессоров, снимая школьников с занятий и дополнительных часов по причинам, важность которых она вечно преувеличивала. Испанка поблагодарила ведьму и направилась к Каркарову.

***

В кабинете директора было холодно и сыро. Здесь стояло множество шкафов и стеллажей с книгами, витрин с многочисленными склянками и пергаментами; на стенах висели какие-то карты и уставы, и только около двери был один единственный портрет - основателя Дурмстранга. Вокруг было так темно и серо, что не хотелось ни на секунду задерживаться в этом лишенном всякого уюта месте. На столе директора царил полный хаос: перья, чернила, стопка прочитанных и непрочитанных писем, совиные вафли, отчёты, извещения - всё было перемешано между собой без каких-либо попыток сортировки. Сам Каркаров, развалившись на огромном кресле, клевал носом. - Директор, Вы хотели меня видеть? Волшебник подскочил на месте, выпрямился и тряхнул головой, удивленно уставившись на свою гостью. Пару секунд он просто моргал глазами, как бы в недоумении, но потом всё-таки собрался с мыслями. - А... Эстер, ты уже пришла? Быстро же профессор Шевченко тебя отыскала, - он выпрямился и начал что-то искать на столе. - Дело в том, что мне написали родители многих учеников, - он показал внушительную стопку только что найденных в этом бардаке писем, - и в общем-то суть всех их обращений одна: либо они забирают своих детей, либо ты уходишь из школы. Эстер молча ждала продолжения, стараясь не думать, что за компромиссы нашел директор. - Мигель мой старый друг, так что...- - Рекардо, - поправила его испанка и тут же пояснила, - он не любит, когда его называют по второму имени. Каркаров согласно кивнул. - Я всегда путаюсь в этих ваших двойных именах, - он немного строже взглянул на волшебницу. - Смысла того, что я хотел сказать, это не меняет. Если бы написала одна, две или даже три сумасшедшие мамаши, то я бы, не раздумывая, отослал бы им свой ответ вместе с их детьми. Но двести десять! Двести десять человек - это треть всех учеников Дурмстранга! Он бросил всю стопку писем на стол. Несколько штук упало на пол и разлетелось по кабинету. К ногам Эстер плавно опустился конверт с "Клементина Фримен" в качестве адресанта. По коже прошёл холодок. Надеюсь, в школе несколько Фрименов. - Эстер, я не люблю соплей и истерик, а также хождения вокруг да около, так что скажу сразу, - лучше публичное извинение, чем удобрение навозом соплохвостов, - ты исключена. Где-то монотонно капала вода. За исключением этого мерзкого надоедающего звука стояла нерушимая тишина. Де Лара ждала "но"; Каркаров - её реакции. За окном белугой взвывал ветер. Капли продолжали падать. Буря становилась сильнее. Они оба молчали. - Сегодня ночью ты покидаешь школу, - медленно и членораздельно произнес маг. - Навсегда. И тут она наконец поняла. Нет никакого компромисса. И не было. Был выбор: либо она, либо они. Двести десять человек. Двести десять пустых мест или одно. Его ответ был очевиден. - Но, директор! - голос стал сухим, как у старухи. - Я... Я же не специально, Вы же это знаете! Я... Я могу им объяснить, извиниться, я... - она задыхалась в порыве собственных мыслей, слов и чувств. Воздуха было как никогда мало: волшебница осипло закашлялась и без всякого разрешения взмахнула волшебной палочкой, чтобы открыть окно. Порыв яростного ведра принес с собой хлопья мокрого снега, немного протрезвившими её. Страх. Не перед гневом отца, не перед загубленным будущим, а лишь перед одиночеством. Она вернется в тот склеп, что шестнадцать лет называет домом. Она будет видеть дрожащие руки матери. Гниение собственной сестры. Отчаяние Рекардо перед судьбой семьи. Она будет жить в сущем аду, как только покинет школу. Слезы лились рекой, не прекращаясь. - Эстер, ты должна меня понять. Ты нарушила не только множество школьных правил, на которые, говоря уж честно, здесь всем плевать, - он вертел в руках свою палочку, не смотря на ученицу, - ты нарушила закон всего магического мира, пусть и не нарочно. Ты убила волшебника, де Лара. - Я знаю, что я сделала! - в голосе неизвестно откуда появилась ярость. - Я буду мучаться всю жизнь, буду видеть её лицо и предсмертные конвульсии во сне, а после смерти попаду в Преисподнюю за это. Но не надо, прошу Вас, умоляю, не надо обрекать меня на ад и в этой жизни! - в мгновение ока от нее отхлынули все силы, а сама девушка будто бы обмякла, оперевшись о камень стены. - Я не хочу как Каролина... - Это меня уже не касается, - голос Каркарова обрёл привычную холодность и уверенность, заставляя подчинится. - Твои вещи уже собраны, сегодня можешь прощаться с друзьями и учителями. У испанки засосало под ложечкой - ей не с кем прощаться. Собрав всю волю в кулак, она выпрямилась и, попрощавшись с директором, вышла из его кабинета. Она не помнила ни как смогла дойти до смотровой площадки, ни в какой именно момент у неё началась истерика. Рыдая из всех сил, она билась о ледяной пол руками, головой, ногами и даже первые ссадины не смогли её остановить. Она не слышала ни ветра, ни моря, ни своего же плача. Вокруг - тишина. Внутри - ужас. Солоноватый привкус крови во рту только удостоверил, что всё это - не сон. Холод и уже не только душевная, но и физическая боль стали чем-то неотъемлемым. Сколько она там была? Десять минут? Час? Два? И вдруг, неожиданно, будто солнце, вышедшее в бурю из облаков, она почувствовала тепло. И руки. Они обнимали её, стараясь сдерживать от новых ударов о камень, и, несмотря на сопротивление, прижимали к себе. В звенящую тишину наконец-то ворвался первый звук. - Тише, успокойся, - голос знаком до боли в груди, - я не верю им, честно, - до новых слез. - Прости меня, Эстер, пожалуйста, прости. Я не был рядом, когда был нужен. Я не знал, что и думать. Прости. Тише. Я рядом. Успокойся. Я теперь всегда буду рядом, обещаю. Не надо. Не обещай того, чего не можешь выполнить. Он прижимал её к своей груди, зарываясь лицом в рыжие волосы. Его руки согревали, давали время успокоиться. Его голос убаюкивал ненависть к самой себе. Но его слова... Они лишь разъедали новую дыру внутри. Пустую, без мыслей и чувств. Она поглощала все эмоции, заставляя стать каменной, пусть и на время. Ради него она должна стараться быть сильной. Хотя бы сейчас. Де Лара начала дышать ровно и уже через несколько секунд смогла немного отстраниться от Эрика. Он смотрел на неё, она - на небо. Несколько минут оба молчали, каждый думая о своём. Ветер стих, так что стало слышно птиц и ласковый шум прибоя. Впервые за эту осень на море был штиль. Волшебница почувствовала засохшую кровь на губах и старалась содрать корочку, прикусывая это место, но ничего не выходило. Обе её руки были всё еще прижаты к Фримену, а сил оторваться от него пока не было. Вдруг он чуть наклонился вперёд. Его губы немного обветрены и смутно знакомы на вкус. Что-то из прошлого, из детства. Горячее молоко с корицей. Нежный и приятный аромат, уносящий мысли в Рождественские вечера дома. Эстер не ответила на поцелуй. Отстранившись, она отвернулась, сев к нему вполоборота. - Прости, я, - его шепот заполнил площадку, словно какая-то музыка. - Я выбрал не правильный момент. Тут такое творится, а я к тебе со своими чувствами лезу. Ничего, я подожду, когда все образумится, - он взял её ладонь в руки и поцеловал. - С завтрашнего дня будем сидеть вместе, чтобы никто глупых вопросов не задавал и не пялился. Если кто-нибудь тебе что-то скажет, говори сразу мне. Я разберусь. Ты не будешь больше плакать. Ты не будешь больше одна, обещаю. Хватит. Бросать. Слова. На ветер. Но она промолчала. Надо было бы ему все рассказать: о разговоре с Каркаровым, об отъезде, о проклятии. Но как только она представила его реакцию: негодование из-за несправедливости, по-детски честные и благородные намерения, непонимание и отрицание происходящего, то необходимость в этом сразу пропала. Она не хотела объяснять ребенку, что к чему. Она не желала тратить свои силы на разговор с ним. - Ладно, я пойду уже, а то поздно, - Эстер поднялась на ноги и дохромала до лестницы, но на первой ступени всё-таки обернулась. - Пока, - немного помедлив она добавила, - Эрик, обещай мне быть сильным несмотря ни на что. Это единственное, что он мог выполнить. И что хотела бы от него сама испанка. - Эй, - он непонимающе смотрел на неё, - звучит, как прощание. Волшебница молчала. Ждала его ответа, не проронив ни слова. Без лишней лжи. - Обещаю, - увидев её улыбку, он немного расслабился. - До завтра! Она наконец-то сорвала корочку запекшейся крови с губы. Опять этот мерзкий привкус во рту. - Прощай.

***

Зайдя в спальню, де Лара тут же бросила взгляд на свой комод. На вид ничего даже не изменилось. Ящики были закрыты, две её книги на прикроватной тумбочке лежали нетронутыми. Кровать волшебницы была не застелена, на покрывале, как и утром, лежала вскрытая плитка шоколада, подаренного Марией. Бросив их в сумку, испанка оглянулась вокруг: все девушки, кроме Бьорден и еще одной, давно спали. Только она успела подумать, где бы они могли быть, как на лестнице раздался знакомый смех. В дверях спальни появились обе волшебницы и Джоана тут же прошмыгнула в ванную. Норвежка прошла мимо Эстер, будто бы той и не было. Давай, это последний шанс хоть что-то исправить. - Мари, - она сделала шаг навстречу подруге, - я... Бьорден резко отдернулась и, выудив из кармана штанов волшебную палочку, наставила её на испанку. - Не смей подходить ко мне и прикасаться, - её голос был как никогда строг, - не надо всяких лживых слов и объяснений. Просто исчезни из моей жизни. Эстер слабо кивнула и вышла из спальни. - Это я и делаю, - её шепот был слишком тихим, чтобы подруга смогла его услышать. Она трансгрессировала из Дурмстранга глубокой ночью, когда все уже спали. Никто об этом не узнал.