Шоколад с молоком

Аоки даже не помнит, как так вышло. Просто на душе тоскливее было, тягостнее. Аомине не слыл мастером понимания чувств окружающих, но удивительно чётко уловил её состояние. Сегодня он сидел рядом. Немного рассеянный, но бодрый. А она и не доставала альбома из сумки, ни до, ни после его прихода. Впервые они не разбрелись по разным углам в обоюдном молчании. Впервые Дайки пристально разглядывал сидящую рядом девушку, будто действительно заметил её существование только сейчас. Нет, он знал, видел, чувствовал, осознавал, однако, как и всё равнее – затуманено. Слишком ушедший в себя, погружённый на самое дно, ослеплённый собственным мнимым величием. Аомине изменился, перестал регулярно проматывать время, бездельничая на крыше. Она знала, почему. Победа и поражение. Померкнувший Свет, разгоревшийся с новой силой, и едва вспыхнувший, но уже ослепительный. Эти слова не только об игре между школой Сейрин и академией Тоуо, они и о самом Дайки. Аоки не пропускала межшкольных матчей со средней школы. Когда же дело шло к распаду Поколения Чудес, она знала за кем пойдёт. Ей-то без разницы, какая школа, на чём специализируется, рядом или далеко, престижная или середнячек… Девушка не являлась безумной фанаткой, лишь обострённо чувствовала и пыталась передать необъяснимую, завораживающую и покоряющую ауру гениальных игроков. Аомине из всех притягивал наиболее. Ас, как никак. Бездонный океан скрытых способностей, непредсказуемые, диковатые движения, повадки, манера игры, всецело овладевающие зрителями и угнетающие противника, творили что-то невероятное внутри Аоки. Неиссякаемый источник вдохновения – вот кто для неё Аомине Дайки. Не важно, восхищает ли он молниеносной реакцией или пробуждает желание копаться в своём прошлом и настоящем, лишь бы понять несмываемую ни потом, ни дождём, ни слезами едкую печаль, въевшуюся в каждый изгиб, жест и позу; освещает ли он её путь или же манит затухающим мерцанием, чтобы и она сама зажглась, стремясь поддержать его внутренний огонь… Он изменился, и Аоки снова меркла рядом. Хотя, она не могла не заметить, насколько смягчился его Свет. Забытое, истертое временем «Дай-чан» весёлым звоном неслось по коридору в след за радостно виснущей на Дайки Момои. Он не стряхивал её раздражённо, а только с деланно недовольным видом просил поумерить пыл. Скрип кроссовок и грохот мяча, эхом разносящиеся по просторному помещению спортзала наполнились какой-то новой, живительной энергией. Рада, действительно рада, будто это не Сацуки сейчас так заботливо-нежно треплет тёмно-синие волосы, как и год, и десять лет назад… Главное, Аоки тоже наслаждается долгожданной лёгкостью, обволакивающей Аомине. Не ей быть его прозрением. Она знала всегда, теперь – наверняка. Привычка приходить под облака укоренилась слишком глубоко, и Аоки пропадала здесь едва ли не дольше, чем ленивый форвард. Она ждала, не могла иначе. Слишком привыкла. Такое непередаваемое ощущение комфорта и… правильности что ли. Правильное место с правильным человеком. И он приходил, реже, не задерживаясь, как раньше, но приходил. Не к ней, конечно же, просто Аомине чувствовал необходимость бывать здесь, особенно после всех проведённых ранее часов раздумий, которые к чему-то да привели его в конечном итоге. Вот так, в очередной из тех сбивчивых визитов он не вскарабкался по обыкновению на верхнюю площадку, а направился почему-то в противоположную сторону и, присев рядом, влез в самую душу. Просто один проникающий взгляд в штормящую бездну её глаз. Именно такой взгляд, какого она никогда не ждала, тем более от Дайки. – Помнишь, в нашу вторую встречу, я спрашивал, почему ты свои работы никому не показываешь? – начал он, даже не соизволив поздороваться. Нужно ли? Они словно и не расставались с последнего раза. «Я рисую для себя. Это нужно мне, а не кому-то из окружающих». – Тогда я усмехнулся и посоветовал завязывать с бесполезным баловством, если оно никому кроме тебя не приносит пользы. Но мне было интересно, почему ты продолжаешь, не имея какой-то опоры, не стремясь достигнуть чего-то, прославиться или нечто подобное. «Есть то, к чему я тянусь, чтобы не упасть, опора, как ты выразился. Жить тем, что делаешь я училась заново именно найдя тот источник силы». – И знаешь, я завидовал тогда, ведь сам давно не чувствовал поверхности под ногами, хотя бы мнимой опоры, чтоб добраться до цели… которую, кстати, тоже нужно было ещё отыскать. «Этим может оказаться что и кто угодно, просто в один миг приходит понимание – вот оно, перед тобой, такое яркое, восхитительное, незнакомое. И ты начинаешь искать, познавать, пробовать…». Они почти не разговаривали. Тем более Аомине никогда не говорись столь много и откровенно. Слушая его проникновенную, доверительную речь, Аоки хотелось разрыдаться. Она ощущала тепло внутри, такое непривычное, и в то же время родное, приятное, елейное. Она слушала и впитывала каждое слово, прекрасно понимая, что, скорее всего, подобное спонтанное желание выговориться – единоразовый порыв. – Так вот, к чему это… Спасибо хочу сказать. Я тут кое-что понял, и прийти к этому мне помогали многие. Типо как буйки для утопающего, переплываешь от одного к другому. Ну, ты поняла, в общем, – Дайки явно начал смущаться к концу высказывания, предложения становились всё сбивчивее. Аомине Дайки. Смущаться. Аоки, до того неподвижно сидевшая, опустив голову на согнутые и подтянутые к подбородку колени, вскинула удивлённый взгляд на растерянное лицо говорившего. Он, конечно, быстро напустил на себя собранный, глубокомысленный вид, явно разящий фальшью, что даже немного пробивало на смех. – Кстати, холодина на улице. Не думаешь, что рассиживаться здесь в такой юбке, пусть ты и подстелила куртку, дурацкая затея? – быстро вернув привычную манеру общения, заметил Аомине. – Сам-то вообще уселся на голый бетон. – В отличие от некоторых я холода не боюсь, и губы у меня не смахивают на дозревающую сливу. – Я… не хочу идти домой. Вообще никуда не хочу, – как-то само собой сорвалось. Наверное, слишком шаткое самообладание дало трещину под напором неожиданных откровений. – Хотелось бы мне быть такой уверенной, какой кажусь со стороны. Видишь, даже тебя одурачила. Дайки молчал. Знал, если вставить неуместное, дурацкое что-то, она тут же закроется и будет дальше терзаться внутри, как сам всегда делал, а он ведь мастер говорить глупости. Лучше помолчать. Аоки даже не помнит, как так вышло. Просто на душе тоскливее было, тягостнее. И она говорила, говорила, говорила… Слишком многое, слишком открыто, прямо, искренне. О том, как детские воспоминания начинаются с перемазанных краской хостов, альбомов, стен, одежды и маминого лица, как медленно, волшебно открывается мир, как она учится видеть сквозь привычные образы, как восторженно пытается перенести виденную ею реальность, поделиться ею, со всеми, и в первую очередь, с родителями, обожаемыми ею чудесниками. Аоки смутно припоминает, как мама щекотала её маленький носик первой увиденной дочерью кистью и, отдавая, назвала волшебной палочкой, а отец, подыгрывая, убеждал, что та обладает могущественной силой творить иные реальности, открывать порталы в них и воплощать мечты. Добрая, детская игра переросла в нечто большее, серьёзное. Родители больше не улыбались и не шутили. Сторонились, ждали, когда же расцветёт взлелеянный талант. Критиковали, исправляли, заставляли, разочаровывались. И, в конечном счёте, сочли Аоки не достойной продолжать семейные художественные традиции, полностью отдаваясь работе, когда их дочь осталась с ими же растоптанным миром один на один. Через несколько лет они исчезли из её жизни безвозвратно: вооружённое нападение во время открытия галереи в Токио, захват заложников, неудачная операция спасения… – Раз мне не стать выдающимся художником, я решила найти себя в другом. Правда в том, что, сколько бы ни бежала, ни искала, всё равно возвращалась к исходной точке, а получалось ещё хуже, чем раньше. Я перестала тратить деньги на краски, которые оказались бесполезными с моим-то серым взглядом на вещи. Карандаш подходил как нельзя хорошо, да и вмещался в школьный пенал, так что некоторый компромисс с собой был найден. А потом… потом обратила внимание на спортсменов. Девчонки собирались поглазеть на красавчиков, а я, затесавшись в толпу, оценивала, насколько динамичные, живые эскизы получаться. Главное, это было не так просто, ведь спорт, в первую очередь, движение. Что-то непривычные и заставляющее постараться внесло приятное разнообразие. И вот, наконец, самое интересное началось, когда я впервые попала на баскетбольную игру. Ты же догадался, наверное, кто тогда играл? Команда Тейко это было что-то… невероятное. Молодая, энергичная, подающая надежды, с ещё не увядшим наслаждением от игры. Чтобы изобразить увиденное великолепие простого карандаша оказалось недостаточно… Вот такая сопливая история. И вот такая странная опора. Не так уж далеки спорт и искусство. «Не так уж далеки…». Почему-то именно последняя фраза врезалась в сознание Дайки особенно остро. Вообще он не из тех, кто сочувственно кивает, слушая длинные слезливые истории, а в конце успокаивающе гладит по спине. Здесь другое. Может быть, время и настрой удачно совпали. У обоих. Однако было легко, как в принципе часто рядом с ней. Аоки так мало занимала пространства, что её присутствие никогда его не напрягало. Если бы ещё решилась проблема с застревающими в горле словами, одно другого не лучше… Никогда не умел говорить, а уж по сути – тем более. Не сидеть же немым истуканом, в конце концов? – Теперь… тебе легче? – не очень уверенно начал форвард, грубоватый в столь щепетильных вопросах. – Странно, но… да, – перебирая краешки собственных волос, тихо ответила Аоки. – Бывает же, почти незнакомому человеку выложишь всё, а будто бы с другом детства говорил, – чуть слышно, вероятно, не для посторонних ушей, добавила она. Аомине промолчал, всё прекрасно расслышав на самом деле, и в глубине ощущая нечто подобное. Как давно, он и Сацуки, вот так доверительно болтали?.. Насколько же выросла пропасть между ним и людьми, окружавшими его в наиболее яркие моменты жизни, и сколько времени понадобится, чтобы сократить разделяющее их расстояние? От произошедшего разговора из глубин поднимались образы прошлого, ещё сильнее жгло от осознания своих ошибок и предстоящих тягот их исправления. – Теперь мы квиты, – придавая голосу чуть больше бодрости, прервал повисшую паузу Дайки. – Я немного побыл твоим буйком, так сказать, – ответил темноволосый на застивший в глазах Аоки вопрос. – А теперь кому-то нужно пулей лететь домой в горячую ванну и влить в себя пару-тройку литров чая. Дайки, крепко вцепившись в руку девушки под локоть, легко заставил её подняться на ноги. – А… ну… спасибо… – пролепетала она в несвойственной ей манере, согнувшись в низком поклоне, – за заботу, и просто за то, что решил выслушать, – склоняясь ещё ниже, добавила Аоки. Затем она быстро натянула куртку, закинула на плечо сумку и, юркнув за дверь, кинула напоследок: – Ты тоже не засиживайся. Быстрее, быстрее, скрыться куда-нибудь, пока не наговорила ещё глупостей... Сердце трепыхалось, отдаваясь пульсацией в висках и где-то в районе горла, пальцы меленько подрагивали, холодные, мокрые от волнения, внезапно нахлынувшего, когда все обезоруживающие слова были произнесены. Однако в дальнейшем их общение не стало более тягостным, как, поначалу казалось Аоки, должно случиться. Приоткрытая завеса деликатно осталась нетронутой. Она всё больше уверялась в правильности своего поступка, ощущая атмосферу небывалого комфорта рядом с Аомине. «Рядом» в их особой интерпретации. Он продолжал играть, такой же, как когда-то: задорный, несдержанный, стремительный, уверенный в себе и с ухмылкой, особенно естественно смотревшейся на его лице, а главное – страстно отдаваясь баскетболу и разделяя ту страсть со всеми в команде. Он вдохновлял не только её. Даже с Момои, нередко в былые времена таскавшейся на крышу за Аомине, при этом, отчитывая его, умудрявшейся мило кидать реплики в сторону Аоки, и которую Аоки не слишком жаловала, установилось некоторое подобие дружбы. Как-то без особых сдвигов жизнь изменилась, но, несмотря на незначительные с виду перемены, стало будто бы и легче дышать. В тёплое время года Аоки продолжала исправно приходить на крышу, временами сюда заглядывал и Дайки. Устоявшаяся традиция времяпровождения сохранила свою первоначальную структуру, правда, изредка они нарушали ранее неприкосновенную тишину. Всё-таки кое-что в нём никогда не измениться – лень так просто не вытравишь. Особенно, если дело касается учёбы. Как-то без особых сдвигов и скачков значит медленно и неумолимо. Да, время проходило незаметно, оттого не переставая приближать конец их общей школьной свободы. Это о той свободе, когда ещё можно позволить не думать о будущем и пропадать где-то, забыв об уроках. Последний год старшей школы вот-вот должен закончиться, а дальше… что дальше? Аоки всегда завидовала тем, кто уверенно шли к заданной цели, тем, у кого была она, ясная и единственная. Даже Аомине уже что-то конкретное решил для себя, а она всё никак не могла отделаться от одной единственной мысли: скоро их пути разойдутся. Не важно, что дальше, просто этот факт сейчас – в каждой мысли. Аоки всегда знала, его слишком много в её жизни. Её сущность отодвигалась на задний план, по сути, становясь блеклой копией себя, служащей одному единственному идеалу. И Дайки совсем не нравилось то, что он видел в чёрном зеркале глаз. Она слишком долго тянулась к чужому Свету, теряя свой собственный. Маяк служит ориентиром, помогает достичь большей, глобальной цели, Аоки же, казалось, кроме маяка ничего и не видит. Поэтому, лениво перетаскивая ноги со ступени на ступень, Аомине уже знал, что скажет ей сегодня, и знал, как болезненно это может прозвучать. – Тебе не надоела бесцельная трата бумаги? – Это ты к чему? – неожиданная грубость встретила не менее достойный по тону ответ. Её тонкие брови сошлись к переносице, а белоснежную кожу прорезали несколько морщинок. – Это я к тому, что ты так ни к чему и не пришла. Продолжаешь бродить в одиночестве, рисовать в стол и надеяться невесть на что. Ау, выпускной класс, скоро поступление, билет в будущее пора тянуть и всё такое. Дайки позволил себе небольшую вольность, шутливо постукивая девушку по голове. – И ты туда же? Чёрт знает что. Мистер ответственность. Даже звучит странно, – она пыталась казаться уверенной, едкой, непоколебимой, однако слишком хорошо они изучили друг друга. – А если серьезно, мне противно видеть, как кто-то рядом со мной превращается в бесформенный кусок дерьма и достало уже, что ты гробишь свой талант. Серьезно, слишком серьезно для простого беспокойства о знакомой. Дайки одёрнул себя моментально. Поздно. Как бес с языка сорвал. Аоки неспешно отложила кисть, протёрла руки имеющейся всегда при себе салфеткой, и развернулась к нему, не столько раздражённая или обиженная, сколько растерянная. – Зачем ты говоришь мне это? Думаешь, я легкомысленно забыла? Зачем ты-то? Разве есть дело до моего будущего? У тебя – цель, талант, возможности, у меня – мечты, кое-какие навыки и финансовые проблемы. Чтоб ты знал, мне элементарно не хватит денег заплатить за обучение, которое мало-мальски обеспечит будущее успешного художника! О нет, ты знаешь, и всё равно говоришь, напоминаешь. – Никто не говорил, что будет легко. Когда-то потеря обернулась для меня приобретением чего-то большего. Я потерял одну победу, а взамен открылись сотни. Но кое-что терять нельзя – веру в себя. Она не вернётся с успехом под ручку. Верно, всё верно он говорит, только легче не становиться. – В любом случае, если кто-то продолжает верить в тебя, значит не всё потеряно. А я продолжаю. К тому же, ты мне немного напоминаешь одного друга. Он не раз вытаскивал меня из подобного болота, так что я не могу оставить тебя в нём барахтаться. – Дайки, иногда ты действительно много себе позволяешь… – она хотела наорать на него, впервые, наверное, хотела высказать, каков он на самом деле и что лезть в душу столь наглым образом гадко. Хотела, а в глазах предательски помутнело от навернувшихся слёз, и только упрямство сдерживало от подступающих рыданий. – Дура, просто прими от меня порцию отрезвителя и подумай, наконец, серьезно. И она подумала. Взвешенно, основательно… хотелось бы сказать. В действительности, внутри словно что-то перещёлкнуло. Невесть откуда взялась и решимость, и некая уверенность в себе, и план, сомнительный, но наметился. Единственная маленькая деталь не давала покоя. Всего ничего осталось, и если она решиться на нечто подобное, нужно выждать до самого конца, когда пути для отступления не будет, как и дальнейшей пытки наблюдать его реакцию, изо дня в день вспоминая о совершённом. Пусть это будет ему подарком на выпускной. Да, звучит вполне правдоподобно. А может, и не ему вовсе? В любом случае, когда наступила в некоторой степени долгожданная благоприятная возможность, Аоки улучила момент, когда сможет незаметно для других одёрнуть Аомине и втянуть в опустевший класс поблизости. Она никогда не была инициативной по отношению к Дайки, так что он нехило удивился столь неожиданному повороту событий. Плюс ко всему, в школе Аоки ни разу не пыталась с ним заговорить. – Чего хотела? – сложив руки на груди и демонстративно зевая, Аомине выжидал, что же задумала его странная знакомая. – Ты не мог бы… попозировать мне разочек? – Обнажённым что ли? – прыснул Дайки, немного разрядив накаляющуюся обстановку. – Дурак! Нет, конечно. Просто, я обещала себе, если решусь попросить об этом, обязательно поступлю… Нет, он конечно собирался отказаться, только что-то остановило. Смешно, правда? Он и искусство в одной комнате не уживутся. Хотя, он ведь никогда не пробовал.