Шоколад с молоком

— Я думал, ты сюда принципиально не ходишь, — подпирая стену широкой спиной, обратился Аомине к девушке, звенящей ключами от кабинета клуба искусств. — Официально я состою в клубе, и заглядываю изредка. Сегодня здесь никого не будет наверняка, так что не переживай, — справившись наконец с замком, успокоила девушка, пропуская новоиспечённую модель вперёд. — Ты ч…чего удумал?! — наблюдая, как Дайки скидывает пиджак, ослабляет и стягивает галстук, а затем принимается за пуговицы на рубашке, возопила Аоки. Её белоснежные щёчки мгновенно покрылись нежным румянцем, а взгляд хаотично метался по комнате, не смея задерживаться на привлекательном торсе, открывшемся под одеждой. — Раз уж ты не предложила, решил разнообразить твою работу. Кто-то здесь вроде будущий профи. Или что, всю жизнь от парней шарахаться собираешься? Да не боись, не собираюсь я раздеваться. Брюки, так и быть, оставлю, — гаденько ухмыляясь, обрадовал Аомине не знающую, куда себя деть, художницу. Его явно забавляла сложившаяся ситуация, да и покрасоваться дело святое. — Ты ж сама меня сюда притащила, ну так приступай. — Я… не собиралась… Да, не собиралась. Вслух озвучивать, как бы на самом деле хотелось избавить его от одежды и часами зарисовывать каждую точёную мышцу, каждый изгиб… И она действительно подумывала попросить Дайки немного времени для подобного наброска, однако только в мыслях решалась на столь откровенную просьбу. Если бы это был некто другой, тогда сохранение самообладания не вызывало бы столько усилий. Надеясь, что руки не слишком явно подрагивают, Аоки принялась готовить рабочее место, в то время как Дайки развалился на ближайшей парте и предавался каким-то своим размышлениям, постукивая болтающейся ступнёй о ножку, и выражая таким образом нетерпение всё заметнее. Когда всевозможные баночки, тюбики, флакончики и прочее расположились вокруг на удобном расстоянии, а модель приняла необходимую позу, девушка вернулась к мольберту и, тихо выдохнув, направила все мысли и силы только на восприятие форм, старательно отторгая любое чувственное отношение к ним. Наверное, и пяти минут не прошло, как он жалел, что вообще поддержал эту затею. Быть обездвиженным чертовски утомляло. Одно слово — нудно. Чтобы как-то отвлекаться и сбивать постоянно напрашивающийся мысленный отсчёт секунд, Дайки принялся изучать окружающую обстановку. Когда каждая вещь уже стояла перед внутренним взором, и он мог без труда с завязанными глазами пройти до двери, ничего не зацепив, внимание переключилось на углублённую в работу девушку. Она уже умудрилась испачкать лицо. Вот синяя краска таиться в уголке губ, а вон там серая, у левого уха, прячется за чёрной прядью. И руки, порхающие то и дело вдоль рабочей поверхности, местами пестрели оттенками синего и голубого, фиолетового, жёлтого, оранжевого… Странные ощущения в теле заставили отвлечься на собственное состояние. Опасливо вслушиваясь в возникающую реакцию, Аомине вернулся к оставленному на время занятию. Подумалось, что он не учёл как-то факт их долгого нахождения в почти опустевшем здании, наедине. Наверное, потому что не рассматривал Аоки как потенциальный объект… Какого хрена вообще творится в его голове? Что, мать вашу, за мысли идиотские? Дайки непроизвольно поморщился, понимая, как глупо и легкомысленно поступил. А глаза продолжали неотрывно следить за плавными движениями художницы. Когда её сосредоточенный, отрешённый взгляд снова скользнул по его телу, он вдруг осознал бесформенноё, вязкое, противное чувство, расползавшееся в груди. Раздражение. То, как она смотрит, невероятно раздражало. Будто бы Дайки успел превратиться в ничем непримечательную статую, бесполезный, холодный кусок породы, настолько был этот взгляд бесстрастным. Размеренные движения кисти выглядели машинальными, да и вообще ещё никогда Аоки не казалась ему настолько ненастоящей, кукольной, бесчувственной. Она сейчас словно не принадлежала этому миру, оставив только пустую оболочку бесконтрольно наносить мазки. Аомине пришлось силой подавлять желание подорваться с места и в каких-то пару шагов сократив расстояние, схватить за плечи и сделать что угодно, чтобы её осознанный, живой, жаждущий взгляд обратился на него, его тело, мысли, желания. Дыхание постепенно становилось всё глубже, вырывалось с заметным шумом, пальцы с силой сжимали край штанины, на которой покоилась до сего момента расслабленная рука, а на лице с каждой секундой всё сложнее было сохранять безразлично-скучающее выражение. Изначально нудное занятие неумолимо превращалось в пытку, эдакое изощрённое испытание его самообладания. В штанах стало заметно теснее, и хотелось невыносимо избавиться от раздражающего ремня, а заодно и от усиливающегося жара. Аоки же продолжала монотонную работу. Ах, чтоб её! Тонкие пальчики скользнули по верхним пуговицам, ослабляя ворот и приоткрывая белую, маняще-нежную кожу шеи, чётко очерченные ключицы, краешек уводящей сознание глубже под ткань ложбинки между грудей… Увлеченная своим занятием, Аоки бессознательно среагировала на повышение температуры в комнате, ослабляя больше пуговиц, чем обычно позволяла, и совершенно не замечая, как изменился скучающий до того взгляд Аомине. В очередной раз отпечатывая в памяти нужный фрагмент, она полностью сосредоточилась на прорисовке, а когда подняла глаза, Дайки уже стоял в полушаге от неё, плотно сжав губы и чуть нахмурившись. От неожиданности Аоки выронила кисть и отступила немного назад, натыкаясь на парту и судорожно хватаясь за её край. — Что ты делаешь? Его низкий, рычащий голос заставил разом все волоски на теле зашевелиться, повинуясь прокатившейся волне мурашек. — Ри… сую, — непроизвольно запинаясь и с неожиданной хрипотцой произнесла она, чувствуя, как ногти неприятно врезаются в деревянную поверхность. — Нет, чертовка, сейчас. Что ты делала только что? — Я…ты… о чём? — она совершенно не понимала, что нашло на спокойного всего минуту назад Аомине. Дайки приблизился уже достаточно, чтобы отрезать путь к отступлению. Широкие ладони легли на гладкую поверхность столешницы по обе стороны от тонкой талии девушки. Он навис сверху, имея значительное преимущество в росте, как выросший из внезапно отхлынувших вод пик, а она будто с каждой секундой становилось все меньше, таяла вблизи его полыхающего тела. Удивительно, как в один миг стройный порядок в голове может обернуться невообразимым хаосом. Когда, сфокусировавшись и полностью возвращаясь к реальности, она заглянула в лицо Аомине, тело уже среагировало, подаваясь назад, отдаляясь от надвигающейся опасности. Здесь невозможно ошибиться. Его побуждения и желания ясно читаются в напряжённых, порывистых движениях, в потемневших и чуть мутных глазах, по искривлённым хищно губам. Аоки с горечью отмечает, как же не хватает его обезоруживающе-искренней, не таящей за собой подвоха, улыбки. Он совсем рядом, давя на неё необузданной мощью. Она всегда знала, каков Дайки в действительности, но никогда не была уверена, сможет ли выдержать его доминирование, сможет ли хоть как-то реагировать, ощутив бешеную энергетику, сковывающую любые попытки контроля даже элементарных механических движений. Теперь она знает и это — не сможет. Если только сама не погрузиться с головой в подобное состояние, подчиняясь безрассудно подавляемому влечению. Ведь она всегда оставалась законченной эгоисткой в стремлении обладать Аомине, глубоко пряча любые проявления собственнических замашек и усилиями разума пытаясь разрушить их окончательно. Но запретные образы бесконтрольно опутывали сознание, проникая в тело и обрисовываясь в плотских желаниях. Низменных, непристойных, развратных, неуместных. Выработанное умение скрывать даже наиболее сильные порывы приходилось как нельзя кстати, когда не удавалось отвлечься от всепроникающих мыслей о Дайки. Она лишь вдыхала глубоко и сильнее прижимала подушку к ноющей от бессилия груди, а перед глазами туманные картины поцелуев, ласк, поз беспощадно вспарывали едва подступающий сон. И она самозабвенно проклинала чужие руки, томно сжимающие короткие синие пряди на затылке и обвивающие мускулистые плечи, губы, игриво касающиеся уха, скул, шеи… Хотелось выть, глядя на блеклое, будто выцветшее отражение в зеркале. Излишне хрупкое телосложение совсем не выглядело привлекательным, чёрные глаза ей самой казались беспрерывно вбирающей свет пустотой, пугающе-ненасытной, волосы упрямо не ложились в милые причёски, не желали виться женственными локонами, по обыкновению спускаясь тонкими ровными ручейками, а единственное существующее достоинство — пухлые аккуратные губки — явно не спасало положение. Наутро Аоки нарекала всё глупым ночным кошмаром, не имеющим ничего общего с реальностью, и продолжала следовать собственным лжеубеждениям. Она боялась себя и откровенности своих желаний. Она боялась запертой годами свободы, привычной и естественной на самом деле, однако погребённой некогда под обломками разом рухнувшего мира. Она тянулась к небу всем естеством, обрекаясь зачем-то на жалкое существование в сырости затенённых ущелий. Не осмеливалась открыться навстречу давно утерянному элементу единой гармоничной системы. Как может нечто не вместить собственную составляющую в целом? Внутренняя борьба двух аспектов одной сущности напрочь вырвала Аоки из настоящего. Всего на мгновение она потеряла связь с моментом события, однако даже этого хватило Дайки, чтобы очнуться и, с досадой отшвыривая назад парту, в которую упирались ладони, развернуться в противоположном направлении. — Ненормальное, бесчувственное подобие девушки, — шипел себе под нос Аомине, намереваясь как можно скорее одеться и скрыться отсюда подальше. Кто бы мог подумать, что невнимание к его персоне так болезненно отзовется. Конечно, что ещё могло так взбесить неукротимого форварда? Когда же нечто прохладное, мягкое и влажное щекотно мазнуло под левой лопаткой, а маленькая ручка почти невесомо легла на правую, Дайки замер, сжимая так и не надетую рубашку. Пару секунд ушло на то, чтобы разобраться в ощущениях и понять их причину. Кисть тем временем двинулась вверх по позвоночнику, затем на левое плечо, снова вернулась к исходной точке, и, прокладывая новый маршрут узоров, заскользила вниз, останавливаясь у края брюк. Он и сейчас вряд ли смог бы объяснить, что двигало ими обоими. Однако совершенно точно знал, это было ни на что не похожее, наивно-волшебное, чувственное наваждение. Интимными, в то же время совершенно неопошлёнными прикосновениями она покрывала его тело красочными завитками и символами, словно зачарованная, а он, поддаваясь пленительной магии, покладисто отдался во власть искусных пальчиков. Она позволяла себе как бы невзначай проводить свободной от работы рукой по смуглой упругой коже, цеплять легонько кончик затвердевшего соска, обдавать горячим дыханием и без того разогретое тело, излишне приближаясь губами. Ни слова с уст, лишь жесты и легко читаемые порывы. Он помнит, как её волосы, подыгрывая неутомимо движущейся кисти, щекотали его кожу, как он томился одновременно желанием неистово прижать благоухающее горьковатой свежестью лимонника тело и желанием не нарушить сладостную атмосферу таинственной близости. Смесь пьянящего, будоражащего сексуального желания с тонким внутренним ощущением некого умиротворения и расслабления. Он находил силы совладать с собой только благодаря невообразимому балансу тех двух состояний. Где-то на заднем плане мелькала мысль открыть окно и впустить прохладный весенний воздух, когда скатывалась, подобно росинке на лепестке белой лилии, по щеке и срывалась с подбородка на его грудь капелька пота, однако он не смел пошевелиться. Вряд ли бы она ответила на вопрос, зачем ей превращать его тело в холст, создавая столь кратковременное, нестойкое творение. Собственно, играет ли смысл особую роль, когда действия и без него обретают немаловажное значение? Хотя, слишком часто он возвращается к событиям почти четырёхлетней давности в поисках того потерянного смысла, причём, как правило, сам теряясь в воспоминаниях, таящих эхом неповторимо-пленительные ощущения. Облачко пара, вырываясь вместе с тяжёлым досадливым вздохом, быстро уносится сухим морозным порывом. Аомине продолжает бездумно дёргать замок куртки и сетовать, что не сменил форму студента полицейской академии на обычную повседневную одежду. Можно было догадаться, что Такеда, этот болван, в очередной раз опаздывает, и торопиться нет смысла. С Юу Такедой он познакомился сразу же после поступления, и за прошедшее время тот успел обзавестись немалым количеством татуировок. Дайки даже не считал, которой по счёту будет сегодняшняя. Юу проучился в академии всего пол года, в итоге сделав вывод, что служить в полиции — не его призвание, и перевёлся. Новое место учёбы оказалось совсем рядом, и завязавшейся дружбе перевод никак не помешал. Дайки частенько подначивал Такеду по поводу его нездоровой тяги к татуировкам. В общем-то, как он собирается сохранять деловой статус, Аомине не было дела. Согласился пойти второй раз, и, видимо, последний. Что он-то может посоветовать? Единственным весомым аргументов было предложение посидеть после в баре и немного расслабиться. Ему действительно не помешает отвлечься от излишне динамичных будней, а неизменно расположенный к развлечениям Такеда прекрасно справиться с подобной задачей. И на кой судьба вечно подсовывает ему в друзья таких несносных типов? — Чёрт бы тебя побрал, Такеда! Я здесь едва инеем не покрылся, — рявкнул Дайки вместо приветствия, когда приметил знакомую фигуру на лестнице, ведущей к мосту. — Ага, я тоже рад тебя видеть, — поравнявшись, без особого выражения ответил парень. — Пошли уже. — Я бы над этим подумал ещё немного, особенно после твоих красноречивых извинений за опоздание. — Сегодня плачу за выпивку, устроит такой вариант? — Пожалуй. Обычный день, не предвещающий ничего сверхзапоминающегося. Но Аомине не покидало закравшееся ещё с утра предвкушение, всё время напоминая о себе и тем самым уводя мысли в непредсказуемом направлении.