Тьма перед рассветом

Примечание: Я всё-таки не удержалась от написания двух коротких side-story про близких людей Брюса. Особой художественной ценности они не несут... но я не могла отказать себе в удовольствии ещё раз протоптаться по кинкам, одним из которых является Личный врач Главного героя :) Эдуард Моррис приехал в Готэм сразу после Афганистана. Не было сил возвращаться в Лондон, правильный, скучный, размеренный, спокойный, после того ада. Тридцатимиллионный Готэм, известный своим безумным ритмом, пробками, спешкой, контрастами, блеском элитных кварталов и нищетой трущоб, подходил для начала новой жизни немного лучше. Да и его жена Хелен, работавшая медсестрой-добровольцем на той войне, стыдливо названной "миротворческой миссией НАТО в Афганистане", была родом из этого сумасшедшего американского города. Не совсем американского, как выяснилось вскоре. Несмотря на огромные бюджетные расходы правительства США на всё, включая медицину, у лучшего госпиталя Готэма не было государственных денег даже на закупку новейших МРТ и ПЭТ-сканеров. Которые очень нужны при многих видах диагностики, а уж для раковых больных совершенно необходимы. …Эдуард стоял перед главным врачом госпиталя Святой Катарины, Тони Холмсом, в бешенстве. Тот ничего не понимал. Давно стал из практикующего хирурга просто администратором. - Вы слишком… категоричны. - В Лондоне, Чикаго, Филадельфии, да где угодно, подобное оборудование для крупнейших госпиталей финансируют власти. Государство. Потому что на коммерческой основе оно не окупается: стоимость диагностики оказывается запредельной. И это нормально. Вы хотите сказать, что у Готэма нет денег? У богатейшего города мира, как о нём регулярно пишут журналисты?! - Эдуард, это делает федеральное правительство. Муниципальные власти не настолько богаты. Готэм имеет полную бюджетную автономию от федералов, поэтому… - Тогда я лучше перееду в штат, где нет этой проклятой автономии. Хочу по максимуму использовать свои профессиональные возможности. Спасти как можно больше людей. Эдуард не блефовал: ему поступало достаточно предложений о работе. - Да подождите вы… Дверь в кабинет отворилась, и зашёл ещё один человек. Эдуард узнал его с передовиц газет. - Не уходите. Деньги будут. Их выделит фонд Уэйна. - Вы что, пытаетесь меня купить? Холмс посмотрел на него, как на умалишённого. Видимо, Эдуард нарушил какую-то готэмскую конвенцию, о существовании которой не знал. Но Брюс Уэйн ни капли не обиделся. Лишь пожал плечами: - Нет. В других штатах закупку дорогостоящего оборудования финансирует государство, у нас – крупный бизнес. Так сложилось. Зато здесь намного ниже налоговая нагрузка. - Вас никто не обязывает помогать госпиталю. Почему вы это делаете? Это какое-то негласное правило: выделять на социальные нужды столько-то, чтобы журналисты не упрекали в безнравственности? - Не знаю. Меня не интересуют журналисты и правила. Мой отец работал здесь. …Деньги поступили в течение двух дней. Они иногда ходили вместе ужинать, обсуждали дела госпиталя и обстановку в городе. Эдуард несколько раз предлагал позавтракать, иногда это бывало удобнее, но Уэйн каждый раз отказывался. В газетах писали, что он отсыпался после вечеринок, на которых проводил чуть ли не каждую ночь. Легкомысленный плейбой. У этого человека было по меньшей мере два лица. ***** …Дворецкий Уэйна как-то позвонил ему и спросил, можно ли приехать в госпиталь. И может ли он гарантировать конфиденциальность. Было раннее-раннее утро, ещё рассвет. Эдуард только заканчивал дежурство. По Gotham News передавали, что Бэтмен в очередной раз помог полиции обезвредить двух опасных преступников. И предотвратил, казалось бы, неизбежные жертвы, заслонив от пули молоденького полицейского-стажёра. Госпиталь Святой Катарины был крупнейшим в городе. И да, при наличии определённой фантазии и полномочий там было где спрятаться. Брюс вошёл сам, но поспешил сесть на кушетку. Он морщился от боли, зажимая рану в боку поверх повязки. Футболка висела лоскутами: её разрезали, чтобы перебинтовать рану. Похоже, огнестрельное. А вот та часть доспеха, которая прикрывала тело ниже пояса, была на месте. Кевлар матово-чёрным поблёскивал в искусственном больничном свете. Доктор Моррис всё-таки иногда смотрел Gotham News. Дёрнул же его чёрт связаться с ненормальным, да ещё и взять от него деньги на закупку оборудования для госпиталя. - Мы решили, что здесь не обойдёшься подручными средствами, - сказал Альфред. - Как это вас так? - А вы не догадались? – усмехнулся Брюс. Губы у него были белые от болевого шока. – Не считаю нужным маскироваться. Не додумались бы сейчас – значит, в следующий раз. "Со мной тут что, уже пожизненный контракт подписали?" - Я думал, кевлар держит удар пули. - Не при выстреле почти в упор. - Вы нормально переносите наркоз? - Ради Бога, давайте обойдёмся местной анестезией. Мне ещё тащиться вечером на приём у Даггетта. - Если задеты внутренние органы, не обойдёмся. Решим после рентгена. - Были бы задеты, я бы не ходил. Я на самом деле прилично себя чувствую. Просто голова кружится – крови много потерял. С того дня они перешли на "ты". ***** …Обычно Альфред был очень спокойным, когда звонил ему и сообщал, что снова появилась работа. Но голос старика дрожал в тот день, когда Джокер перестал угрожать городу. Эдуард только заканчивал дежурство и не знал о том, что психопат взял в заложники сына Джеймса Гордона. Что всё решилось на крыше Wayne Enterprises в течение каких-то десяти минут. Что спецназ, в общем-то, и не понадобился. - Везите в госпиталь Святой Катарины. В правое крыло. Увидев, в каком Брюс состоянии, Эдуард только поразился - почему он ещё жив вообще?! На спине была открытая рана – видимо, тело бросило ударной волной на какой-то железный штырь, и только благодаря броне не проткнуло насквозь. Эдуард взглянул на МРТ спинного мозга. И почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он вызвал Айзекса. Слава Богу, самый известный нейрохирург Готэма ещё не успел уйти из госпиталя – задержался у кого-то из высокопоставленных пациентов. Айзекс, равнодушный ко всему, кроме денег и собственной славы, только пожал плечами. В данном случае обещанное вознаграждение искупало необходимость предавать дело огласке. На его молчание можно было положиться. И, кроме того, после того случая с МРТ и ПЭТ Айзекс боялся прошедшего Афганистан младшего коллегу. - Ты не рано меня позвал? Собираешься сделать всё сразу? Прикинул, сколько часов это займёт? Ты же его угробишь. - Надо рискнуть. Звать тебя уже завтра будет бессмысленно. Эдуард не знал, выдержат ли накачанные дымом лёгкие наркоз. Но медлить было нельзя. Внутреннее кровотечение: разорвана селезёнка. Удалить её – простейшая операция, но оставить так нельзя. А если уж взялся… как-то странно не делать сразу и всё остальное. Только снизит выживаемость. И с позвоночником надо что-то решать прямо сейчас. Айзекс в сомнении пожевал губами, глядя на МРТ и рентгеновские снимки. - Не люблю рисковать понапрасну. Там от спинного мозга почти ничего не осталось. - Ты не уверен в своих силах, Джейсон? Поддеть его самолюбие – это был безошибочный ход. - Уверен. "Держись, Брюс. Держись. Ты должен". Тяжелейшая восьмичасовая операция. Удалить селезёнку, ушить повреждённый кишечник. Вытащить пулю из правого подреберья. Собрать и укрепить сломанные рёбра и ключицу. Обломком одного из них проткнуло правую плевру – хорошо, что не ткань лёгкого и не задело крупных сосудов. Убрать осколки и гематому из спинномозгового канала и вставить имплантат вместо раздробленного фрагмента позвонка. Это нужно делать сейчас, чтобы оставить хотя бы минимальный шанс на восстановление. Айзекс что-то колдовал над позвоночником настолько долго, что Эдуард готов был заорать на него – ты понимаешь, что он не выдержит до бесконечности, там и крови своей почти не осталось, три литра перелили, ты понимаешь, нет?! Но молчал. Просто ассистировал на автопилоте. Брюс выдержал. Линия кардиограммы осталась чёткой. Не дрогнула, не выпрямилась ни разу. Теперь – огромные дозы кортикостероидов, чтобы не допустить развития отёка. Да, Джейсон, я не нейрохирург, но помню про все побочные, особенно при таких дозировках и с политравмой. Но не применять их значит свести на нет все наши усилия. … Против правил, он пустил Альфреда в палату реанимации. Тот стоял в стерильном халате и шапочке и, кажется, улыбался под маской. Эдуард подошёл, чувствуя, как всё плывёт перед глазами и накатывает тошнота. Так он не выматывался даже в Афганистане. Он подал знак Альфреду, и они вышли в коридор. - Он выживет. Про кого-то другого я бы этого не сказал, но Брюс выкарабкается, конечно. - Спасибо. Спасибо вам. - Я говорил с Айзексом. Он лучший нейрохирург Готэма, а многие говорят, что и всех Штатов. К нему даже с Западного побережья приезжают. – Эдуард отвёл глаза. - Он сделал всё, что мог. Но шансов, что Брюс встанет на ноги, почти никаких. Что бы вам ни говорили светила-реабилитологи. Они все пытаются дать надежду, чтобы впарить вам свою методику и содрать как можно больше денег. - Оставьте это мне. - Альфред, вы же всё понимаете. - У каждого должно быть право на выбор. - Я знаю. Я приносил клятву Гиппократа. Не надо мне про это рассказывать. ***** …Когда спустя четыре месяца Эдуард прилетел на Лазурный Берег, Брюс даже не посмотрел на него. - Ты считаешь, я допустил ошибку, взявшись тебя вытаскивать? - Нет. Я тебе благодарен. Но уходи. Пожалуйста. И не приезжай больше. Нам обоим будет только больно. Вокруг меня теперь достаточно врачей. - Мне не нравится твой тон, Брюс. - Я сам решу, что делать со своей жизнью. Мне давали три месяца на то, чтобы хоть какие-то рефлексы начали восстанавливаться. Прошло четыре, и это начало мне надоедать. Уходи. - Может быть, ты и Альфреда прогонишь? - Не имею права. У него больше никого нет. У тебя есть. Эдуард хотел было сказать Альфреду, чтобы тот был внимательнее… но не стал. Нельзя делать старику ещё больнее. Ожидание беды – самое худшее, что может быть. И постарался забыть обо всём. Просто где-то раз в неделю, когда он высыпался и оставалось время подумать о чём-то, кроме работы и маленькой дочки, он со страхом ждал письма или звонка от Альфреда. В котором тот скажет, что всё кончено. Он всегда был одиночкой. Мать умерла, когда ему было пятнадцать, отца он не знал. Оставшихся в Лондоне приятелей он не мог назвать друзьями. Выжженный солнцем Афганистан подарил ему Хелен, терпеливую и мягкую, готовую ждать его с затягивающихся на десять часов дольше положенного дежурств и успокаивать его кошмары. Готэм, тёмный, жестокий, нетерпимый к слабым – огнестрельных ранений на тысячу человек в полтора раза больше, чем в Лондоне! - неожиданно дал ему друга. Готэм же и отнял его. …Брюс заговорил с ним по-человечески только спустя шесть лет. Было лето, и он сидел на террасе домика на берегу Средиземного моря, куда перебрался сам, цепляясь за стену. - Спасибо, Эд. Я последняя сволочь. И очень люблю себя пожалеть. Скоро сорок будет, а я никак не исправлюсь. – Брюс попытался встать и сделать шаг вперёд без опоры, но ноги ещё держали плохо. Эдуард был только с самолёта, проклятый джет-лэг мутил рассудок и реагировать достаточно быстро. Он почти подхватил Брюса и усадил обратно в кресло. В горле встал комок. Они сидели бок о бок на террасе весь вечер и пили прекрасное французское вино. Потом он помогал Брюсу добраться до комнаты. …Ещё через год они шли по пустынному берегу между Ниццей и Вильфранш-сюр-Мер, карабкаясь по невысоким скалам. Альфред до последнего не хотел отпускать их: "Как вы его потом обратно по скалам потащите, если ноги откажут, а, мистер Моррис?!" - Ты вернёшься в Готэм? - Не знаю. Может быть. Но тебе постараюсь больше работы не доставлять. Я услышал все предупреждения твоих коллег, поверь мне. - Зачем ты снова тренируешься? Чтобы лучше восстановить ноги? Не ври себе. Ты не сумеешь остаться в стороне, Брюс. - Посмотрим. Я бы предпочёл заняться делами Wayne Enterprises . Это оказалось так интересно. Я и не подозревал раньше. Эдуард хотел бы не оказаться пророком. Но не получилось. ***** …Долгая зима Готэма запомнилась ему бессилием. Проклятым бессилием. Отсутствием наркоза и медикаментов для всех, кроме людей Бэйна. Рэйчел Доуз пришла к нему ночью с двадцать первого на двадцать второе февраля. Прежде всего не как к врачу, а как к другу Брюса. - Мне уже не так страшно, как раньше. Но всё так сложно. У нас удивительный талант делать больно друг другу. Как вы думаете, всё постепенно сгладится? - Никто вам не скажет. Узнаете, только если рискнёте. Брюс знает? - Я не уверена, следует ли ему знать. Пока я сама ещё не решила. - Вы понимаете, что, если ребёнок не родится, вы уже никогда не будете вместе? Что ваше решение будет стоять между вами? Потому что Брюс хотел бы ребёнка. Ему есть что оставить сыну… или дочери. - Да. Я понимаю. - У вас ещё будет пара месяцев подумать. А потом позвонил Дэн Канто. Он никогда не презирал себя так сильно, как когда отправил на смерть Рэйчел вместе с ребёнком. Она сама ответила на свои вопросы, взявшись звонить Брюсу во второй раз. Наговорив ему то, что боялась, на голосовую почту. Перед лицом смерти слетают все маски. …Рассказывая Брюсу о том, как всё произошло, Эдуард знал, что тот ловит каждое слово. Хотя он молчал. Только в конце обронил страшное: - Будь ты проклят, Эд. Эдуард до последнего не хотел слушать ни один выпуск новостей. Он ждал самого ужасного, неизбежного, того, после чего Брюс точно не стал бы жить. Там ведь нельзя было успеть. И не важно, когда бы эта физическая смерть случилась – сегодня в бою или через пару лет в случайном ДТП. Но всё закончилось хорошо. Настолько, насколько могло. Брюс и так был удивительным везунчиком: столько боёв прошёл за последние полгода, и старая травма настигла его только сейчас. …Эдуард ещё с детства был убеждённым атеистом. Но на похоронах повторял слова священника вместе со всеми остальными. Хорошо, что Рэйчел не пришла. В её состоянии такое ни к чему. Всё-таки у беременных женщин поразительный инстинкт самосохранения. Через год после Долгой зимы Хелен родила ему вторую дочь. Видимо, сына ему иметь не судьба: беременность и роды протекали очень тяжело, и врач Хелен советовал им теперь особенно тщательно предохраняться. Ну и ничего. В какой-то степени сын Брюса и Рэйчел был и его ребёнком. Спустя десять лет маленькая Марион Моррис конкурировала за внимание Брюса Уэйна-младшего с белокурой Линой Блейк. Ни Рэйчел, ни Эдуард, ни Джон не могли предугадать, за кем останется победа. Скорее всего, за кем-то третьим. Изгибы линии жизни ведь так причудливы.