Penance

Сторибрук, штат Мэн - Январь 2023       К своим двадцати двум годам с хвостиком Генри Миллс стал совершенным красавчиком. Мальчишеская угловатость исчезла, юноша сильно прибавил в росте и возмужал, но оставался всё таким же подвижным. Не слишком ровно подстриженные темные волосы были взлохмачены, но в светлых зеленых глазах сиял всё тот же озорной огонь.       Сейчас, когда эти глаза смотрели на нее, видела, как довольно ухмыляется внук, сидя за рулем винтажного мерседеса своей матери. После исчезновения Регины десять лет назад, машина какое-то время стояла на приколе, и всё это время некоторые обозлённые жители города, а если точнее, то Лерой и Вейл, требовали, чтобы последнее воспоминание о Регине, в качестве этой самой машины, было уничтожено, но Эмма распорядилась иначе. Автомобиль ведь наследие Генри, значит, ему и решать её судьбу.       Разумеется, мальчик пожелал сохранить её. Так что долгих пять лет мерседес провел в холе и неге гаража Майкла Тиллмана, который ухаживал за машиной и регулярно обкатывавшем ее по городу, чтобы не испортить двигатель. Сам Майкл, несмотря на свои отнюдь не положительные чувства к Регине, из-за её попытки разлучить его и детей, относился к машине очень хорошо, но не благодаря воспоминаниям механика, подаренным проклятием, а потому, что и до проклятия обожал всякие механизмы. Когда Генри исполнилось шестнадцать, Тиллман вручил ему ключи от автомобиля, сказав, что это была лучшая машина, которой ему приходилось владеть.       Майкл был совершенно прав. А Генри водил мерседес с того самого дня, содержа его в чистоте и порядке, и работавшей, будто только с конвейера. Эмма была уверена, что машина стала для Генри единственной осязаемой памятью о матери, а желание убедиться, что машину всегда будут любить и заботиться, стало его отчаянной попыткой примириться с чувствами, которые он так и не выразил Регине, пока она была жива.       Рядом с ним, поправила себя Снежка, ведь теперь она знала правду.       Теперь она знала, что Регина жива, и знала, что сейчас Генри заберет их с Дэвидом, и что все они увидят. Хотя, впрочем, Генри еще не знал, и впервые, такая правда слетит не с её уст.       И хотя именно она распахнула дверь перед Региной, дальнейшее принадлежит матери и сыну, и Снежка не хотела испортить это Регине.       Особенно их встречу.       - Привет! – Прокричал им Генри, размахивая рукой с телефоном. – Готовы ехать?       - Не совсем, - ответил Дэвид, подходя к окну. – Мне надо зайти в участок ненадолго, проверить кое-что для твоей мамы, для Эммы.       Генри нахмурился от странного заявления деда. Времена, когда они чувствовали неловкость, когда кто-то называл Эмму его мамой, давно прошли, (Эмма его ма, и, даже потерянная для него Регина, всегда будет его мамой), и если честно, то уж от Снежки и Дэвида такого не было вообще, так что это внезапное исправление было очень и очень странным.       Наверно, какие-то дела в участке отвлекли его.       - Но ты же потом придёшь? На вечеринку по загадочному поводу?       - Да, - кивнул Дэвид, и улыбнулся. – Конечно. И было поднял руку, как если бы хотел пригладить взъерошенные вихры Генри, но остановился, словно напомнив себе, что мальчик давно вырос и может не оценить этот жест, как раньше. Тот факт, что Генри приезжает домой очень редко, (Дэвид был согласен с женой, что прошлое всё же не отпускает мальчика), тяжело для семьи, и хотя Нолан никогда бы признался в том, как боится того, что на плечах мальчика лежит вина, которую тот едва ли заслуживает, внука ему очень не хватало.       - Круто. Готова полетать, бабуль? – Воскликнул Генри, увидев шедшую за Дэвидом Снежку, которая наклонившись, чтобы поцеловать юношу в чуть небритую щеку, слегка сжала его запястье. Понимающе улыбнувшись, Генри махнул головой, предлагая Снежке садиться. Еще когда он только получил машину, Снежка колебалась составить ему компанию, ведь уже сам стиль, аромат и сама аура власти напоминали ей о Регине. И эти воспоминания из злых обернулись сначала в замешательство, а потом в очень печальные.       - Да. – Ответила она, садясь на кожаное сиденье, содержавшееся в идеальном порядке. Быстро пристегнувшись, Снежка помахала Дэвиду, который помахав в ответ, повернулся и зашагал к пикапу.       - Круто. – Генри завел двигатель, и медленно поехал по дороге. Таунхаус Эммы был всего в нескольких милях от них. – Так что за тайна вокруг этой вечеринки? Когда ма звонила, то была такой таинственной, но явно не расстроенной, так что я так понимаю, что все нормально, да?       - Все нормально, - успокоила его Снежка. – Как я и обещала, ты узнаешь всё через несколько минут. Она наклонилась и слегка сжала его ладонь. – Мы очень рады, что ты дома, - проговорила Снежка, - нам очень тебя не хватало.       - И мне вас, - ответил юноша, - Очень.       - Знаю, - ответила, широко улыбаясь. – И я очень надеюсь, что после этого уикенда ты будешь приезжать почаще. Мы все хотели бы этого, Генри.       Явно неудовлетворенный её словами, Генри поднял бровь так, что сразу напомнил Снежке Регину. – Ты точно уверена, что все нормально? Точно-точно?       - Да, - рассмеялась она. – Поехали. И чем быстрее ты поедешь, тем быстрее узнаешь.       - Ты мне предлагаешь правила нарушить?       - Я говорю, что шериф сейчас дома, а его зам в участке, а я так же, как и ты, жажду увидеть этот сюрприз, ну может, не настолько сильно, но, тем не менее, сильно. Так что, да, давай уже.       Генри ухмыльнулся и дал по газам.       - Ну, привет, пацан, - говорила Эмма, пока по-медвежьи стиснула сына в объятиях, едва распахнув дверь. За ним вошла Снежка, следя за дочерью. Та, в свою очередь, взглядом указала на дверь у лестницы, обозначая местонахождение Регины. Эмма была уверена, что слышала нервный смешок Снежки, и то, как мать сплела руки вместе, явно показывало сильное волнение.       - Привет. - Ответил он, чуть отстранившись. – Так расскажешь, в честь чего вечеринка? Из-за Руби? – сыпет вопросами юноша. Затем, чуть сморщив нос, - Только не говори, что она простила этого ублюдка, ведь если простила…       - Она не простила и вечеринка, - мигом отвечает Эмма, прежде чем он продолжил. - не из-за Руби. Вообще, если честно, нет никакой вечеринки. И смущенно улыбается ему, понимая, что её одарят взглядом «стопроцентное раздражение Миллс». Чего и дожидается, вместе с недовольным взором. Генри может и её биологический сын, но даже после десяти лет разлуки, в нем по-прежнему столько от Регины.       Почти мгновенно, раздражение переходит в ухмылку. – Погоди, так ты познакомишь меня с тем, у кого есть шансы стать моим новым папочкой? – Он окидывает взглядом кухню, будто ища того, кто прячется за стеной или стойкой. – Потому что если так, то знаешь, хотя бы обещай, что он не такой, как Георг.        - Фу… Он же нам вроде как родственник.       - Вообще-то нет. – Поясняет Снежка. – Он был приемным отцом брата-близнеца твоего отца, он нам не родной. – Последние слова она обращает к дочери, сопровождая их милой улыбкой.       - Ну, спасибо большое за урок генеалогии, - бурчит Эмма. Затем, опять повернувшись к Генри. – Это не из-за парня. Нет никакого парня, и ты никого нового не увидишь.       - Никого нового, - повторяет он задумчиво. – Значит, это из-за того, с кем я уже знаком. Если ты встречаешься с женщиной, не переживай, это нормально…       Эмма почти рычит от негодования. – Постой, погоди на минутку. Я не… Да ни с кем я не встречаюсь. Так, тут как-то трудно всё объяснить, так что, пожалуйста, не волнуйся, ладно? Потому что мне много надо тебе рассказать, и я знаю…       - Генри, - раздаётся от дверей тихий, чуть хрипловатый голос.       Помня этот голос из снов, Генри резко разворачивается, и глаза его почти смешно округляются, когда он вглядывается в странно наклонившуюся женщину, которая растила его первые одиннадцать, даже почти двенадцать лет его жизни.       - Мама?       - Ты должна была ждать, пока я …. не подам тебе сигнал, - ворчливо кидает Эмма. Похоже, будто она раздражена, но, ни на йоту не удивлена. Взгляд Снежки ясно сказал ей, что стоило помнить о том, что Регина не стала бы ждать сигнала так долго.       - А вам, шериф, не стоило создавать кавардак из подачи сигнала для моего появления, - возразила ей Регина чуть резковатым, но всё же больше радостным тоном. На мгновение, взгляд её упал на Снежку, (от Эммы не укрылось, какими красноречивыми были взгляды обеих женщин), и потом вновь вернулся к Генри, который так и стоял, глядя на неё, будто на призрака, и явно не верил тому, что она и правда стоит сейчас перед ним.       - Десять лет, - произнес он, наконец, и голос его дрогнул. Будто по мановению, Генри вдруг из того сильного красавца, каким он стал, вновь стал тем невинным мальчиком, каким был, когда она в последний раз видела его. Генри едва ли не трясло, пока он отчаянно пытался не разрыдаться перед ней.       - Здравствуй, мой прекрасный – прекрасный мальчик. – Прошептала Регина вместо объяснений.       Хотя он не требовал их. Пока. – Ты всё это время была жива?       - Можно и так сказать, - таинственно проговорила она. - В смысле? – Вскинулся Генри. - Какого черта это значит?       Мгновение Регина просто стояла и молчала, и именно тогда Эмма заметила, как стоит бывшая королева в дверях между кухней и гостиной. Она тяжело навалилась на косяк, будто только так и могла стоять. Хотя на самом деле, она просто хотела скрыть своё увечье от Генри. Эмма встретилась с ней взглядом и кивнула, словно говоря, - Позволь ему увидеть тебя.       Регина глубоко вздохнула, облизнула губы и затем медленно, - намного медленней, чем Генри помнил всю силу материнских шагов, вышла в кухню и предстала перед сыном.       - Ты хромаешь, - проговорил он, злость выплеснулась из него, когда он увидел трость и руку, что дрожа, сжимала её. – Они искалечили тебя? – Говоря это, он сглотнул, и ей показалось, что на его очаровательном лице мелькнул страх. – Что они сделали? Почему?       - Это уже неважно. Главное, что теперь я здесь. – Ответила Регина, не желая говорить своему сыну о том кошмаре, который она как-то смогла выносить три года; страхе; она не хотела рассказывать ему, как очнулась в больничной палате без памяти и мучимая адской болью; и уж точно она не хотела обсуждать с ним всю те мучения и одиночество, что преследовали её последние семь лет.       Ему ни к чему знать, какой сломленной она была.       Ему стоит знать лишь то, насколько лучше ей становится, стоит лишь ей посмотреть на него.       И насколько ей стало бы лучше, едва ей стоило бы его коснуться.       Генри медленно кивает, будто пытаясь совладать с чувствами.       - Ты только что была мертва, - глухо и с надломом говорит он, и на секунду ей кажется, что он вот-вот зарыдает. Регина испытывает те же чувства, и жутко боится того, что будет, если она заплачет. За последние семь лет ей пришлось упорно работать, чтобы контролировать обычную смену чувств, благодаря маньякам из Домашнего офиса, что отменно изувечили её разум. Она не представляла, что будет, если она расслабится; не знала, сведет ли её это окончательно с ума. – Я думал, ты умерла.       Что она знала точно, так это то, что ей все равно.       - Генри, я здесь. – Прошептала она, и затем медленно и нерешительно шагнула к нему. Без привычной осторожности шаг отозвался в ней болью, но она уже не думала ни о чем, кроме как обнять сына, и увидев, как он ринулся к ней, и она будто оказывается без сил в объятиях Генри.       Она должна быть сильной ради него. Должна быть.       Она не может.       Потому, что даже спустя десять лет, он по-прежнему смысл её существования.       Его объятия будто вспышка, в которой исчезает разлука в десять лет, и боль, что ощущает Регина, становится пустяком, потому что он обнимает её так, будто она единственная – та самая, что делает его целым, и в мире нет ничего более правильного, и нет ничего более важного.       - Мама, - шепчет он, и ей кажется, что по щекам у неё катятся слезы. – Мама.       Генри сейчас гораздо выше её, и кажется, будто он совсем поглотил её собой, но для неё это сродни оказаться в раю.       Она обнимает его так крепко, хотя уже начинает кружиться и ей кажется, что она вот-вот отключится от захлестнувших её чувств. Но не отключается, ибо это значит отказаться от его объятий. Отказаться от тех объятий, что он так свободно дарит ей.       Десять лет назад это было бы немыслимо, такое могло привести лишь к тому, что он бы оттолкнул бы её ещё больше, и означало бы оказаться от него еще дальше, чем уже есть.       Сейчас, объятие вернуло его к ней.       Будто издалека до нее донеслись негромкие слова Эммы, обращённые к матери. - Пойдём, оставим их наедине.