Школа. Научи меня любить

Arctic Monkeys — I Wanna Be Yours

«Она только не понимала: то, что ты видишь, может ранить. Что только ощутив такую полноту, можно понять боль от пустоты» (с) «Девятнадцать минут» Джоди Пиколт

Думаю неинтересным будет то, что меня стошнило и Джин просто проявил свое терпение, пока меня полоскало. Когда я "выблевывала свои органы", хотелось умереть, и это чувство было очень отчетливо. Так хотелось оставить все, что накопилось в моей жизни, все, что приобрела и потеряла, мне стало все равно и совсем не жалко. Я свернулась на идиотской постели и попыталась заснуть. Было совсем плевать на то, что моя первая любовь к мужчине была так тупо растрачена и растоптана. Я не собиралась никого ненавидеть или о ком-то думать. Я попыталась представить, что из себя представляют честь и достоинство каждого человека, как проявляется героизм и воля, но мне было в этом деле худо, потому что для меня это не имело того значения, какое нам вбивают в детстве. Мне не вбивали, я черпала это из книг и кино, но на деле люди поступали по-другому. Это все стереотипы и стандарты, кто-то вдруг решил вбивать их в головы общественности, а в одиночку справляться сложно и осуществляется только по желанию самого человека. От этого и страдают двуличием, и я попыталась внушить себе стыд и вину за что-то. А в чем конкретно я была виновата? В чем я провинилась так, что я должна загнобить в себе то, что хотело просто быть в этом мире. Я поняла, что сказать легко и в то же время, когда нужно сказать, ты не можешь, это исходит изнутри, тебя рвёт и в тебе застревает, причиняет боль, и ты отмалчиваешься. Как много хотела сказать я Джину. Сказать о том, что все-таки любовь не священна и не она стоит на верхушке мира, потому что я его любила и поплатилась. В душе я признаюсь в том, что любила Джина и полюбила Чонгука, это слишком очевидно, но я должна признаться самой себе. И это любовь и эта любовь убивает меня и возвышает, одухотворяет и очищает мой внутренний комочек чувств. Это любовь и неважно была она в прошлом или она сейчас, главное, что я это поняла. Но я не хочу принимать то, что она главное в этом бесконечном просторе. Предпочитаю лелеять себя надеждами, что есть что-то другое, что важнее любви. Может все, что происходит чего-то да стоит, что не просто так человек барахтается в собственной луже узколобости, что не просто так каждый из нас чего-то ждет. Джин вошел, я притворилась, что сплю, под ним прогнулась кровать. Сердце отбивало глухие удары, если он прикоснется, то я не смогу больше «спать», но он тут же ушел, оставляя все же после свое присутствие. Иногда хочется уничтожать себя самостоятельно, никому больше не предоставляя такого права. Сраный господь решил, что я прокляла, видимо, в прошлом его священное имя, чем в прочем я занимаюсь, время от времени, поэтому мне становилось только хуже. Я не понимала от чего мне плохо, если я ела давно, что позабыла уже. Чем я могла отравиться? Главное быть здоровой и нормальной, но здоровой в приоритете. …Он стоял в тени, но отчетливо было видно его силуэт, я хотела увидеть лицо, но никто не нарушал тишины. Потом он сделал шаг, стал ближе, у меня сперло дыхание от такой красоты. Неотчетливо мне стало невероятно душно, я не знала, куда спрятать глаза от такого проникновенного взгляда. Чонгук был так близко, все мое нутро тянулось к нему, желая спастись. Руки чесались дотронуться до него, впитать в себя его силу, снова начать жить, но я лишь сгорала от страшного стыда. Внизу живота разгоралось страшное желание, граничащее со зверской похотью, я вдруг стала согласной на все. Сильные руки подмяли под себя, и я со сладостью ощутила тяжесть мужского тела, требовательные губы. Я закрыла глаза, руками обхватывала его за шею, притягивая ближе, меня разрывало от внутреннего трепета, широко разведя ноги, я стала постанывать. Внезапно прикосновения рук стали мягче и нежнее, а вместо настойчивых нетерпеливых поцелуев легкие прикосновении с яркими болезненными укусами. Сердце оборвало ритм и зашлось быстрее. Я открыла глаза, но картинка размылась от слез. И непонятно было, что это, слезы счастья или печали? Но я вгляделась в лицо и замерла. Это было другое лицо, и утренний рассвет делал волосы розоватыми. Это был Джин, и его достоинство упиралось мне в промежность, но это ничуть не умаляло моего желания. Мужчина склонился и подарил мне поцелуй, потом завел руки мне за голову и вошел одним рывком, я вскрикнула и очнулась. Я проснулась, чувствуя, что краска заливает мои щеки, когда сбоку я увидела примостившегося Джина, то попыталась снова разбудить себя. — Кошмар приснился? — вкрадчивым голосом поинтересовался Джин Ощущения были все еще такими свежими, что я не могла сообразить, что произошло вообще. — Нет. — Тебе снился я? — и чем же он отличался от кошмара? Я промолчала, а Джин протянул руку и вытер мои щеки. Слезы были настоящими. Медленно я развела и села на ноги, пожевала губу и посмотрела на белое небо за окном. Сердце умеряло свой бешеный ритм от внезапного пробуждения. И мне в один миг стало паршиво, от того, что только что пережитое, такое прекрасное было сном. Я начала рыдать взахлеб, я корчила лицо, выпускала скулежные стоны, захлебывалась и затихала и так снова и снова. Джин пододвинулся и прижал меня к себе, очень осторожно, не видя протеста с моей стороны, он стал гладить меня по спине и укачивать, как ребенка, терпеливо выжидая, когда пройдет моя истерика. Но я не успокаивалась, ненавидела себя, жалела и в отчаянии хваталась за черный джемпер, который стал мокрым и прилипал к коже от моих слез. Я сама толком не понимала, что оплакиваю и о чем скорблю, но эта боль вытесняла все другие чувства. Я обняла Джина за шею и прижала вплотную к стройному телу, слезы застилали глаза, поэтому я наобум прижалась губами к изгибу его плеча. Он напрягся и перестал гладить меня, а я все не отлипала и со страшной упорной манией покрывала поцелуями его шею, продолжала плакать и мысленно умоляла ни о чем не спрашивать. Я боялась поднять глаза. Я все еще дрожала и слезы рассекали виски, когда Сокджин уложил меня и навис сверху, я не сопротивлялась. Так сильно я захотела воспроизвести впечатление ото сна. Джин сначала неуверенно и осторожно поцеловал меня, потом провел рукой по моему телу. Меня передернуло, но не приятно не было. Моя голова была забита сном, и я закрыла глаза, позволяя делать с собой все, что я пробую довериться. И Джин начал действовать и нисколько не разочаровал меня своим поведением, он был как во сне и даже лучше. Жар его тела, его тяжесть и его запах, его присутствие — все это впитывалось в мое тело и пыталось также пылко отозваться. </b>Но как бы я не отвечала, мое тело не принимало его, а мозг стал подбрасывать сцены изнасилования в школьном классе, вытесняя картинки сна. Мне стало жутко, я стала задыхаться, в голове билась тревога и паника, желание уходило на нет. Я пыталась успокоить себя, ведь я не боюсь и я могу простить, могу хотеть, даже если он поступил так ужасно со мной. Я уперлась ладонями в грудь мужчине и наконец посмотрела ему в глаза. Он хотел меня. Он готов был быть нежным и аккуратным. Только мое сердце было наглухо забито теми прошедшими событиями. Джин был так хорош, и поцеловала его сама. Ожесточенно, кусая пухлые губы, упорно пыталась вытащить из себя страсть. Только Джин остановил меня и обхватил мое лицо руками, вглядываясь в мое лицо, я хотела снова расплакаться, но сил не осталось. Вдруг его рука снова полезла мне между ног, отодвигая белье, сердце билось где-то внутри, но не отвечало, я не сжала ноги. Джин убрал руку и с чувством посмотрел на меня так, как смотрят на женщину, когда она больше никак не связана с тобой. Мне захотелось извиниться перед ним. — Прости, — первый выдохнул Джин и обнял меня. Я не смогла возбудиться. И когда он просунул ладонь мне между ног, я ничего не почувствовала. Я была сухая, и Джин подумал, что это, потому что я его больше не люблю. Что я не чувствую к нему ничего. Мне стало так грустно, и в тоже время я понимала, как ничтожна моя проблема, но моя душевная пустота достигла своего апогея и стала выливаться через край, заполняя собой и тело, затапливая во мне женщину. Я думала, что это все моя паника и страх, но на деле, даже если я открыта, я все равно не восприимчива. — Прости меня… — снова извинился Джин, держа в своих руках мое бесполезное тельце. Он никогда так не извинялся, так словно ему сложно даются слова, потому что исходят из глубины души. Он никогда не извинялся предо мной вообще ни за что.