В мире, где нет места для тебя

      — Можно мне войти? — Майклсон появился на пороге ее дома через несколько дней после своего очередного исчезновения. В руках он традиционно сжимал полупустую бутылку виски. Расстегнутая куртка, из-за шедшего весь день дождя, была мокрой и измятой, ремешок на воротнике порван: весь вид древнего напоминал картинного «плохого парня», вернувшегося то ли с бурной вечеринки, то ли после уличной драки. Камилла оценивающе осмотрела его с головы до ног, жестом позвала зайти внутрь: — Тебе давно не требуется приглашения, — закрыв дверь, прислонилась к ней спиной, — Неудачный день? — Так себе, — первородный не глядя, поставил бутылку на пол, — Но если ты меня обнимешь и скажешь, что скучала, вероятно, он станет немного лучше. — Понятно, как я и думала, просветление было недолгим, — Ками шагнула ему навстречу, обхватила одной рукой за шею, прижалась к плечу, царапая себе подбородок грубой кожей его куртки. От него исходил запах дождевой свежести и влаги и какой-то еще, неясный, напоминающий запах железа. Камилла еще не успела понять его природу, когда внезапно ощутила в районе груди что-то мокрое и липкое. Отодвинувшись от древнего, девушка инстинктивно прикоснулась к воротнику своей блузки, и тут же увидела, что кончики пальцев обагрились кровью. Ткань на рукавах, груди тоже вмиг покрылась неровными бурыми пятнами. — Похоже, ты испачкалась, любовь моя, — севшим голосом выговорил Клаус, наблюдая за тем, как резко отпрянувшая от него Ками принялась лихорадочно стирать салфеткой кровь с рук и одежды. Девушка подняла на него испуганный взгляд. Конечно, она знала, что он вампир и не может не убивать, но раньше Майклсон никогда не позволял себе показывать ей своих жертв воочию. Вероятно, к этому она не была окончательно готова: — Чья это кровь, Клаус? — старалась спросить спокойно, но голос предательски дрожал. — Моего отца, — невозмутимо ответил древний, забирая оставленную бутылку и по-хозяйски располагаясь в кресле в гостиной, — Ах да, ты же еще не знаешь. Наша старая знакомая Давина с помощью магии смогла воскресить Майкла. Так что я был прав — кошмары мне снились не просто так. — Не может быть, — прошептала Камилла, выронив из рук салфетку. — Как видишь, может. Я зря недооценивал Давину, — первородный испытывающее посмотрел на свою собеседницу, — Что я по-твоему должен был сделать с этой неугомонной ведьмой, решившей бросить мне вызов и вернувшей с того света моего самого злейшего врага? Голос Клауса был совершенно спокойным, но Ками отчетливо слышала сквозившую в каждом слове уничтожающую ненависть. Сердце ее упало как будто в глубокую пропасть, она не в силах была произнести не звука, отчетливо понимая, что древний ни за что не простит Давине этого поступка. — Вот и я так думал, — вновь заговорил Майклсон, будто прочитав ее мысли, — Её стоило бы наказать за то, что она сделала, но я однажды обещал знакомому мне психотерапевту не трогать ее ни при каких обстоятельствах. Я держу слово. Ками сначала не поверила своим ушам, а затем облегченно выдохнула: — Спасибо, Клаус, — подошла к нему, сжала его руку, — Спасибо… — Надеюсь, ты понимаешь, что теперь тебе предстоит применить весь свой дар убеждения, чтобы отговорить ее от повторения подобных ошибок. Если кому и не мешает прочистить мозги, так это Давине. Я не смогу быть все время таким добрым, если она снова встанет у меня на пути. Камилла быстро кивнула, согласная подписаться на что угодно, лишь бы он не причинил вреда этой глупой девчонке, задумавшей с ним воевать. Помолчав немного, осторожно задала самый главный вопрос: — А твой отец? Ты убил его? Гибрид мгновенно помрачнел, отхлебнул глоток виски: — К сожалению, наша сегодняшняя встреча окончилась не столь приятно. Я пустил ему кровь, но он сумел сбежать. Кажется, впервые за тысячу лет. Впрочем, есть и хорошая новость — кол из белого дуба снова у меня. — И что ты намерен делать? — То же что и раньше. Найти Майкла и применить кол по назначению. — Значит, история повторяется? — Так устроен этот жестокий мир, — Клаус развел руками, — Или Майкл остается в живых и тогда мне конец, или я его убиваю и сам продолжаю жить долго и счастливо. Ну, то есть целую вечность. — Почему ты уверен, что после убийства отца тебе станет легче? — У меня уже есть опыт, подтверждающий этот факт. Я многое готов отдать за то, чтобы увидеть, как Майкл снова обратится в пепел, — глянул на нее поверх горлышка бутылки, — Тебе, смотрю, не особенно нравится эта идея? — Я просто пытаюсь тебя понять. Ты постоянно избегаешь разговоров о своем отце, твердишь о ненависти к нему, о том, как жаждешь его смерти. Однако, несмотря, на все это нельзя отрицать тот факт, что Майкл вырастил тебя и на самом деле проблема ваших взаимоотношений гораздо глубже чем, кажется на первый взгляд. Может, вместо того, чтобы повторять снова порочный круг насилия и убийств тебе стоит лучше разобраться в собственных чувствах к нему. Клаус оборвал ее речь злым приглушенным смехом: — Чувствах к Майклу? Ты, вероятно, не очень хорошо понимаешь, о ком говоришь. Да, он вырастил меня, вырастил чудовищем, подобным самому себе, сломал мою жизнь, также как и жизнь моих братьев и сестры, тысячу лет потратил на то, чтобы выслеживать и убивать своих детей. И после всего этого ты предлагаешь мне спокойно сесть и обсудить, что за человек мой отец? — древний откинулся на спинку кресла, — Он не был моим любимым папочкой. Этого тебе достаточно? Камилла тоже налила себе виски, опустилась на соседнее кресло, глотнула из бокала, понимая, что разговор выйдет непростым: — Знаешь в чем твоя проблема? В том, что даже если ты и убьешь своего отца снова, даже если испытаешь удовлетворения от мысли, что он больше не представляет угрозу для тебя и твоей семьи, ты не избавишься от той боли, которую носил в себе столько веков. Только выплеснув ее наружу, возможно, даже пережив заново, ты сможешь от нее освободиться и увидеть себя и то, что с тобой произошло с другой стороны. Расскажи мне о Майкле. Я готова слушать тебя столько, сколько понадобится. Ками резко замолчала, заметив, как лицо Клауса потемнело, в зрачках вспыхнул холодный огонек ярости, заставивший сильнее вжаться в кресло.  — Хочешь узнать о моем отце? — жестко выговорил древний, — Хорошо, я покажу тебе. Девушка не уследила за тем, как он вскочил с места и в одно мгновение оказался рядом. Тяжелое дыхание первородного опалило кожу на щеке, он с силой сжал ее виски обеими руками, притянул к себе, заставив их лбы соприкоснуться. В следующую секунду ее голова закружилась, а уши заложило, как будто она оказалась на огромной высоте. Сбитая с толку, Камилла только и смогла инстинктивно сомкнуть веки, а открыв их, вместо сидящего рядом Клауса увидела перед собой огромную поляну посреди леса. В нос тут же ударил сильный запах гари, как от множества сожженных деревьев, смешавшийся с едким запахом запекшейся крови. Под правым ботинком смачно хлюпнуло, и Ками увидела, что стоит в буро-черной луже, ручейком стекающейся к изуродованному трупу мужчины в средневековой одежде. Отскочив в сторону, подняла глаза, с содроганием осмотрела пространство вокруг себя. Вся поляна была сплошь усеяна мертвыми, искореженными телами. У кого-то из несчастных жертв из вспоротых животов вываливались внутренности, некоторые оказались обезглавлены или полностью обескровлены. Рядом с догорающим костром в землю были воткнуты острые колья, на которых страшными силуэтами темнели отрубленные головы. С застывшей на обезображенных лицах маской смерти они источали жуткий, невыносимый смрад. Вдалеке на фоне серого неба поднимался угольно-черный столп дыма, сливающийся с языками пламени, в которых еще вырисовывались рушащие стены домов некогда большой многолюдной деревни. Посреди этого леденящего душу торжества смерти она разглядела Клауса, возле него Элайджу и Ребекку. Лица обоих братьев были бледны, а Ребекка рыдала, уткнувшись в длинные рукава расшитого золотистыми лентами платья. Ками затрясло от увиденного. Она ощутила резкий приступ тошноты, прижала ладонь ко рту, отчаянно стараясь его подавить. Запах разлагающихся трупов, горелого мяса, вопли охваченных пожаром людей, мелькавших за горизонтом, слились воедино. Колени ее подкосились и, чувствуя, как теряет сознание, закричала, сама не слыша своего голоса: — Клаус! Вытащи меня отсюда! Перед глазами снова как в первый раз пронеслась прозрачная дымка. Очнувшись от видения, Камилла обнаружила себя сидящей в кресле в своем доме. Ее все еще била дрожь, увиденная картина не выходила из головы, она часто дышала, пытаясь прийти в себя. — Ну как, дорогуша, понравилось зрелище? — Майклсон стоял прямо перед ней, опустившись на одно колено, и ловил ее реакцию жадным, прожигающим насквозь взглядом. Не в силах ответить, Ками только издала глухой стон, продолжая хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. — Успокойся, — властно потребовал древний, видя, что самой ей никак не справиться. Внушение мгновенно подействовало, и Камилла, наконец, смогла выдавить из себя несколько слов: — Этим можно пытать… — Все еще хочешь об этом поговорить? — прищурился Клаус, поднимаясь с пола и возвращаясь обратно на свое кресло. — Да, хочу, — собираясь с духом, твердо отозвалась Ками, — Что, … что ты мне только что показал? — Одну из многочисленных встреч с моим отцом. Так он поступал с теми, кто осмеливался нас приютить. Если он настигал нас в каком-нибудь городе или деревне, тут же стирал их с лица земли, убивая каждого, кто имел с нами дело, — гибрид медленно провел пальцем по ободку горлышка бутылки, — Я могу быть жестоким и безжалостным, но Майклу я в этом деле не соперник. Он всегда отличался удивительной кровожадностью. Еще когда мы были людьми, на охоте, я помню, как он убивал животных, мучительно долго, нарочно продлевая их агонию. Если на нас нападали оборотни, он никогда не закалывал их сразу, предпочитая бросать полуживыми на съедение диким зверям, или прибивал кинжалом к дереву, обрекая медленно умирать от потери крови. Однажды он проделал то же самое со мной. Мой отец всегда изобретал что-то новое, он будто бы оставлял после себя послание, заставляя каждого, кому не посчастливилось стать свидетелем зрелища дрожать от страха. Этот его урок я отлично усвоил. Только страх позволяет властвовать над людьми. Устрой кровавую резню, и ты останешься в памяти на века. — Ты убивал, как и Майкл, чтобы стать ему равным? — Я защищался. Он объявил мне войну, он искал меня, чтобы уничтожить. Я играл по его правилам. С каждым годом его преследования я становился все более жестоким и беспощадным, чтобы выжить, Камилл. Чем черствее сердце, тем труднее тебя уязвить. Я не мог себе позволить быть слабым. — И вот она причина ненависти, — полушепотом констатировала Ками, — Ты боялся его. — Да, боялся, — с поразительной легкостью признался Клаус, — Я знал, что становлюсь сильнее, знал, что непобедим, но стоило мне увидеть его, как меня сковывал ужас. Как у загнанного зверя, на которого он охотился. И я убегал тысячу лет, проклиная себя за трусость и ненавидя его еще больше. Знаешь, какого это, столько веков жить со страхом, который течет по венам, разъедая тебя как медленно действующий яд. Зрачки древнего расширились, дыхание стало частым, казалось, он сам погружается в какие-то только ему ведомые воспоминания: — Я был ребенком, — вдруг отчаянно выкрикнул он, — И я любил своего отца! Я им восхищался, хотел заслужить его уважение и не понимал, почему он презирает меня, почему смотрит с таким пренебрежением, почему за то, что прощается Элайдже или Финну, меня он избивает до полусмерти. Я не отличал тогда добра от зла, я просто любил его и боялся — его гнева, его переменчивого настроения, его насмешек. Но я рос, по-прежнему оставаясь ублюдком, и моя боль росла вместе со мной, я менялся, и моя любовь к нему тоже сменялась ненавистью. Я мечтал отомстить ему, увидеть его поверженным, молящим о пощаде, заставить заплатить за каждый удар, за каждое пережитое унижение. За то что, он со мной сделал, — голос Майклсона дрогнул, — Я вонзил в него кол однажды. И я сделаю это опять столько раз, сколько потребуется, даже если он снова и снова каким-то дьявольским способом будет вылезать из ада. Я не позволю ему больше себя сломать. Камилла не шевелясь смотрела на него: в потемневших глазах древнего читалась сотня эмоций — растерянность, злость, ожесточенная безысходность, но больше всего там было боли, захлестывающей, как волна, с которой он боролся также яростно, как утопающий, сражаясь за свою жизнь, хватается за соломинку. Она почувствовала, как ее собственные глаза наполнились слезами, быстро сморгнула, не давая им волю проступить наружу, на подкашивающихся ногах подошла к нему, прижала ладони по обе стороны от его лица, призывая посмотреть на себя: — Клаус, послушай меня, пожалуйста, — сглотнула застрявший в горле комок, — То, что ты мне рассказываешь — ужасно, но ты должен понять: не важно, убьешь ты отца или нет, ты уже его победил. Ты не он, ты сильнее его, не потому что наводишь вокруг себя страх, не потому что тебя называют чудовищем, а потому что у тебя есть то, что никогда не было у него. Любовь твоей семьи. Элайджа и Ребекка любят тебя, сражаются за тебя, и что бы не случилось, остаются на твоей стороне. Майкл тысячу лет как одержимый существовал жаждой мести, и только она одна имела для него значение, потому он сам себя разрушил. Нельзя простить и забыть того, что он сделал, но тебе надо постараться освободиться от ненависти, мучающей сотни лет ради тех, кому ты нужен и кого ты любишь сам. Не дожидаясь ответа, обняла его, преодолевая секундное упрямое сопротивление, и, в конце концов, почувствовала, как древний придавливает ее тяжестью своего тела, как прерывисто он дышит, как содрогаются его плечи, а затем постепенно расслабляются, будто размякая в ее объятиях.       «Я живу его жизнью». Внезапная мысль ударяет как обухом по голове Ками, когда она, откинувшись на подушку, изучает взглядом потолок. Клаус неподвижно лежит рядом, уткнувшись лицом ей в живот, и она еле-еле поглаживает его по волосам, щеке, плечу, отдавая всю нежность и заботу, на которую только способна. Ему, безжалостному монстру, наводящему ужас и ненавидимому сотнями самых разных существ по всему миру. Лоб первородного горячий как печка, кажется, будто это его разум кипит от переплетающихся мыслей и воспоминаний: мрачных, удушающих, почти безнадежных. И Камилла раз за разом возвращается к ним, плутает по лабиринту его бесконечной памяти, исследуя каждый темный уголок его души, сама не замечая, как врастает в его кошмары и его страхи, принимая их на себя, разделяя вместе с ним. Сердце заходится в груди от странных необъяснимых даже для нее чувств, глаза снова становятся влажными и слезы струятся по лицу. Ками не в силах их сдерживать и просто надеется, что Клаус не увидит, как она плачет. То ли из-за него, то ли из-за себя, то ли по каким-то еще неведомым ей причинам, потому что не хватает больше сил подавлять эмоции, копившиеся все эти недели. И слушая успокаивающееся дыхание древнего у себя на груди, вдруг осознает, как каждую клеточку тела начинает заполнять противный, липкий как клейкая лента страх от мысли, что не знает, как быть ей теперь с чудовищем, которого сама того не ожидая, она приручила.