Эржебет

      С самого утра я была преисполнена решимостью. Идея о побеге не казалась абсурдной, даже несмотря на слухи, дошедшие до меня еще с неделю назад. Все только и говорили, как о старшем Турзо и о его намерениях свести сына с дочерью датского торговца - Ханной Агинсон. Но я верила Иштвану и не сомневалась в его благородных чувствах. Он ни раз завоевывал мое сердце, и оно уже давно принадлежало только ему одному.       Прошла ночь, а за ней и целый день. Иштван так и не явился ко мне. Я просидела в комнате в полном одиночестве, не позволив даже детям прийти. Время ожидания доставляло моему сердцу невыносимую боль. Что же именно его заставило отступить? Кто же смог повлиять на него, узнав о нашей связи? И было ли это настоящей любовью или испытанием моих бедных расшатанных нервов, терзающих душу подобными вопросами. Юноши непостоянны и всегда хотят познать что-то новое, они не считаются с непредвиденными моментами жизни. Но он не был для меня одним из многих, он был для меня всем.       Вскоре люди начали судачили о моем непростом положении: о том, что я перестала есть, не покидаю пределы своей комнаты и потихоньку схожу с ума. Они буквально обсасывали мои страдания и, шушукаясь в кулуарах, перевирали даже высосанные из пальца подробности, предавая им вселенские размеры. Подобные сплетни не волновали меня, они только забавляли. Несмотря на трудности, я продолжала сохранять лицо, как и прежнее властвующее положение, ведь мои челядь и дружина надеялись на меня как никогда прежде.       Но настал день, когда я буквально почувствовала подступившую бесовщину собственным нутром, получив письмо от Иштвана. Крича во все горло от бессилия и вытирая непрекращающиеся слезы, я проклинала его, желала скорой мучительной смерти, заставившей испытать все мои мучения на собственной шкуре. От человека, клявшегося в вечной любви, подобного предательства ожидаешь меньше всего, но когда этот момент наступает и ты ничего не можешь поделать, начинаешь задумываться о страшных вещах.

— Он пишет о молодой девушке — баронессе Сен фон Краш, — изливая душу Кларе, я вновь перечитывала письмо. — Ей всего семнадцать и она красавица. Он говорит, что любит ее больше всего на свете, и его сердце принадлежит только ей. Он сожалеет, что перепутал восхищение и уважение с любовью. Я напоминала ему покойную матушку! — последние слова я прокричала с яростью, скомкала листок и швырнула его в ноги Кларе.

      Она не проронила ни слова и даже старалась не смотреть в мою сторону. Я металась по комнате словно дикий зверь в клетке, выпуская всю ненависть на близко стоящих вещах. Разодрала занавески, швырнула табурет в напольное зеркало и разбила графин с водой для умывания. Ничто не могла заставить меня успокоиться. На шум незамедлительно прибежала служанка. Она была напугана, наблюдая весь этот бардак. Всматриваясь в невинное девичье личико, я почувствовала моментальное отвращение. Схватила ее за запястье и, задрав рукав, процедила:

— Смотри, Клара, гладкая и безупречная, — провела пальцами по коже содрогающейся служанки, почувствовав тонкий приятный аромат. — Даже если от нее будет пахнуть навозом, любой предпочтет ее мне.        — Эржебет, забудь о нем, умоляю! — колдунья схватила меня за плечи, чтобы привести в чувства.        — Н-но как? — на глазах вновь выступили слезы. — Как? Если только... с графом Доминико Византино.

      В наше неспокойное военное время любой мог оказаться врагом и даже несмотря на высокое положение в обществе — незваным гостем. Им и представился мой новый друг, а в скором будущем - очередной любовник.

***

      Я незамедлительно распорядилась доставить приглашение графу Доминику Византино с таким же, как и он сам, приторным выражением желания увидеться. Подобные отношения не доставляли удовольствия, но мое израненное сердце нуждалось хоть в каком-то утешении. Пусть не от заботливых рук Иштвана, его нежных речей и сладких губ, но все же с надеждой разбавить свои серые дни общением с внимательной и слащавой персоной. Византино неутомимо исполнял любые желания.       Он прибыл в тот же день. Осыпал щедрыми подарками и преувеличенно пафосными комплиментами, твердил о намерении сдружиться, разделить не только общие интересы, но и мягкость моей постели, казавшейся ему недопустимо холодной. Я старалась не обращать внимание на подобные колкости, но эта тема не могла не задеть мое самолюбие. Я настолько сильно ушла в себя от предательства в любви, что готова была терпеть даже общество самоуверенного графа. И это казалось лучше, чем ничего, ведь новость о моем якобы безумии молниеносно распространилась далеко за границы моих земель и теперь гости в Чахтинском замке стали редким явлением.       К моему удивлению, Византино оказался не таким уж заурядным человеком. Однажды, ужиная за одним столом, он не позволил наказать слугу, разлившего вино. Для подобных проступков я всегда держала при себе небольшую плетку, но в этот раз она пригодилась для другого дела. Граф предпочитал подобный порыв ощущать на собственном теле. Он уговорил меня спуститься в подвал и там, раздевшись до исподней, отхлестать его вместо провинившегося.

— Вам, правда, нравится? — нанося очередной удар, наблюдая в какой восторг от доставляемой боли приходит Доминико, сжала хлыст сильней.        — Д-да, — закатив глаза, ответил он.        — Вы лукавите, — выдохнула я, отступая назад. В голове не укладывалось увиденное, а внутри всё трепетало и ёкало.        — Вы не знаете какое удовольствие доставляет боль, — он медленно поднялся на ноги, все еще трясясь от наслаждения, и прошептал: — Вам нравится доставлять боль?        — Не уверена...