Кошмар поневоле

— Что надо? — пытаясь казаться грозной, спросила Кошмарная Чика, прильнув спиной к холодной, потрескавшейся стене, которая во мраке казалась чёрной от тёмных разводов. Фредди рассказывал, как демон вытягивал из него слова во время их последней встречи, буквально даже вдоха сделать не давая. Чика слушала его затаив дыхание, постоянно поглядывая на задумчивого Бонни. И бесспорно, курице-аниматронику было ужасно жутко и страшно. И теперь она стоит на месте медведя. Сердито нахмурившись, Чика изредка бросает боязливые взгляды на Фиолетового человека, который, наконец, удосужился глянуть на аниматроника после заданного вопроса. — Просто медведь забыл у меня кое-что в прошлый раз, — сухо сказал Друг. Один взмах — и в когтистой руке, только что вытянутой из-за спины, появилась прохудившаяся шляпа Кошмарного Фредди. Демон швырнул её в лапы Чике и развернулся лицом к дверному проёму, за которым клубилась нагнетающая тьма вместе с тишиной, медленно сдавливающей грудь. Аниматроник на удивление ловко схватил шляпу друга и, подозрительно прищурившись, спросил: — Всё? — А Вы, мадемуазель, хотите поговорить со мной о чём-то? Лично у меня совсем нет желания, — повернув голову и направив вытянутые зрачки в сторону Кошмарной, демон скривил в усмешке уголок рта. — Можно один вопрос? — голос Чики прозвучал уверенно и заметно стал звучать громче, и Друг, быстро развернувшись лицом к Кошмару, прильнул сгорбленной спиной к стене, зная: с этой фразы как раз и начинается долгий и мучительный для обеих сторон разговор. Демон задумчиво сощурил глаза и поймал себя на мысли, что Кошмары стали уж больно смелыми. И наивными… Что же, придётся подключить своё терпение и медленно тянуть Чику за ниточку, пытаясь довести аниматроника до предела. — Слушаю, — хрипло бросил мужчина, скрестив руки. — Вот мне просто интересно… — начала Чика, сжимая в когтистых лапах шляпу. — Иногда правду лучше не знать, — тут же перебил собеседницу Друг. — Уверена, что хочешь узнать ответ? — Да, — глубоко вздохнув и шумно выдохнув, терпеливо ответила Чика. — Продолжай. — Мне вот, что интересно, — вдруг Кошмарная зажмурила свои жёлтые глаза и прошипела: — Тебе не надоело это всё? — Что именно? — прикрыв глаза, холодно спросил Друг, чувствуя, как к горлу подкатывает желание сполна насладиться представлением, которое с минуты на минуту вытечет из данного разговора. — Мы же… — Чика запнулась и, немного помолчав, нехотя поправилась: — Я же вижу, как тебя так и трясёт. Но из-за чего? Из-за ненависти ко всему, к чему прикасаешься? Из-за злости? Может, из-за пустого однообразия, которое уже долгое время окружает тебя? — Нет, моя дорогая, — улыбнувшись, мужчина мотнул головой. — Не от этого меня, как ты выразилась, трясёт. В моей плоти скопилось много всякого мусора, а я, глупец, всё выжидаю момент, когда это всё можно будет выбросить вон. А он всё не приходит… — Что ты хочешь выбросить? На кого? На детей? Или на всех людей в целом? Ты злишься на них? Или чего ты пытаешься добиться?! — взвинтилась Чика, повысив голос. Ох, как много вопросов… Друг хмыкнул. За эти пять лет характер этой наивной девчонки ни капли не изменился. Даже Фредди сломался, потерял своё спокойствие, перестал быть таким доверчивым, уже не верит и вправду пустым россказням демона. — Я зла ни на кого не держу, — как можно спокойнее проговорил Друг, сжав челюсти, но тут же перевёл разговор на более больную тему, дёрнул за ту самую ниточку: — Я знаю, к чему Вы клоните, мадемуазель, и эта пустая вера, которая мерзким пятном разливается по Вашему телу, мне порядком надоела. Во что Вы верите, мадемуазель? — Я? — тяжело вздохнула Чика, чувствуя, что уже близка к тому, чтобы сорваться на крик. — Я с самого детства верила в то, что у даже самого хладнокровного убийцы, который всё делает лишь ради своего удовольствия, есть хоть какая-то капелька того самого прекрасного чувства, которое отделяет людей от животных. Говорят, что тираны не чувствуют ни сострадания, ни обычной человечности, не любят, не ждут любви… А я верю, что к каждому можно найти подход, ведь у каждого есть сердце, но у жестоких оно просто затвердело под наплывом чужой крови, но его можно растопить, нужно лишь найти способ, помочь человеку. Люди ожесточаются, когда их предают, и рана на сердце остаётся. Я уверена, что и у тебя есть сердце, только вот оно совсем твёрдое и холодное. И там находится огромная рана, которая и мешает тебе… — Какие же вы все наивные, — запрокинув голову, мужчина язвительно хохотнул. — А я верю, — дрожащим голосом проговорила курица. — Во время пожара я думала, что всё кончилось, но когда я увидела твою тень среди огня… я… мне было страшно. Потому что я поняла: ты просто так не отвяжешься, не такой у тебя характер. Это будет звучать грубо, но ты ведь полнейший эгоист. Даже если для других всё кончено, то ты всё равно всё доводишь до такого конца, которым будешь доволен именно ты, всегда играешь по своим правилам. Ведь ты строишь всё так, что даже твои самые опасные и заклятые враги становятся просто пешками в твоей игре. Остальное тебя не заботит. И мне стало страшно, что ты продолжишь мучить нас. И мои догадки верны. Теперь мы должны пугать и убивать. Просто так, для того, чтобы тебе было весело, не так ли? Ты знаешь, что для нас это — самая ужасная пытка. Просто сидеть во тьме, ждать, когда наступит ночь. Но я думала, что всё будет намного хуже. Я думала, будет больно не только морально, но и физически… Я думала, что ты настоящий отморозок. Но вместо этого для меня ты — просто человек, который перестал верить и потерялся. Ты много рассказывал о себе. Я верю, что ты обижен, ты оскорблён, ты одинок. Ты ведь не какой-то пустой кусок зла, который ничего не видел кроме тьмы, так ведь? Ты ведь был человеком. Да, пусть и давно, но всё равно хоть что-то должно было остаться в тебе, хоть какая-то капля простой человеческой совести. Ты рассказывал о своём детстве. Возможно то, что ты сейчас вытворяешь — просто желание мстить, потому что ты был унижен, ты завидовал тем, кто был счастлив. Да и сейчас. Ты много рассказывал о своих делишках. Многие дети смеются над тобой, многие просто не воспринимают тебя всерьёз. Ты их запугиваешь, а они лишь улыбаются в ответ. Ребёнок уверен, что ты — нуль, ничтожество, просто тень, которая будет послушно следовать за ним по пятам всю жизнь. Но он не знает своего будущего. Не знает, что вскоре возненавидит, что вскоре заберёт чью-то жизнь, окрасит её в красный. Ему будет страшно, а ты будешь стоять над ним и улыбаться. И в тот момент ты не поможешь ему. Ты просто хочешь мстить. А то, что ты говорил, мол, ты делаешь это ради забавы, просто так — это неправильно. Кошмарная Чика замолчала и глубоко вздохнула. Друг же, вскинув брови, удивлённо посмотрел на аниматроника. — Боже, — дрожащим голосом протянул Фиолетовый человек, напряжённо выдохнув. Чика взглянула на него полными надежды глазами. Вот. Похоже, получилось, зацепило. Спустя пять лет, наконец, нашлась та самая рана, которая блокирует все хорошие чувства и эмоции. И её нужно лечить. Кошмарная верит, что должно быть хоть что-то… И эта вера даёт надежду на то, что всё будет хорошо. Друг, повернувшись к аниматронику спиной, судорожно и громко вздохнул и передёрнул плечами. Чика склонила голову на бок, не замечая кривой, только что появившейся усмешки на лице мужчины. Демон провёл когтистой рукой по стене. Он покосился на курицу, тихонько и наигранно всхлипнул. Что же, придётся поиграть по правилам Кошмара. Иногда даже им нужно уступать. Чика шагнула к Фиолетовому человеку, и тот подал голос: — Знаешь, — развернулся Друг, шустро согнав улыбку со своего лица, — а ты права, Чика… Ведь и правда, пустое желание мстить изгрызает мне душу уже многие годы… — демон покачал головой: – Ох, какое же я чудовище! — Ты не чудовище! — принялась успокаивать Друга курица, не осмеливаясь подходить ближе. — Ты просто запутался в собственной боли. Я тебя прекрасно понимаю… — всё же аниматроник подошёл ближе. Вот он стоит. Клыки, когти, пугающая худоба, злые глаза… Но Чика верит ему. Верит демону, который отобрал у неё всё: свободу, друзей, счастье. Но вера не исчезает, что очень странно. Чика никогда не слушала своих друзей, с которыми её связало горе. Фредди говорил, что Другу нельзя верить, Бонни решительно поддакивал медведю, Фокси лишь тихо проклинал курицу за её доверчивость и сердито бурчал. — Но, — хмыкнул Друг, — знаешь, чего мне хочется ещё больше? — Чего? — Чике вдруг захотелось взять худую руку демона и крепко сжать — такая жалость сдавила грудь. — Мне хочется, — выпрямился Друг и вдруг засмеялся: — Мне хочется видеть ваши мучения, дрянная курица! Чика, охнув, отскочила, увидев язвительную ненавистную улыбку. Улыбку демона. — Вы поверили, что меня зацепило? Серьёзно, мадемуазель? — умолкнув, насмешливо спросил Друг и приподнял бровь. — Да что же это?! Неужели ты меня не понимаешь?! — крикнула Чика. — Мне трудно понять, как ты мучаешься, — понизил тон демон и улыбнулся. — Мне ведь это незнакомо. — Но ты ведь был человеком, — тихо прошептала Кошмарная. — Ты ведь тоже мучился, ты должен понять! — «Ты же был человеком!» — раздражённо бросил демон и вдруг зашипел, словно змея: – Все, кто верит в мои сказки, реагируют на мои частенько жестокие поступки одной-единственной фразой… Такие доверчивые, такие наивные, такие послушные, словно марионетки на ниточках. Для того существа, который чувствует власть и силу, сохранить в себе человека очень трудно. — Но в тебе должен был остаться тот самый человек, ребёнок, который был в тебе при жизни! Я верю, что он когда-нибудь в тебе проснётся. — Что же… — прикрыв глаза, вздохнул Друг. — Придётся побыть откровенным ангелом, который никогда не солжёт. Я не люблю говорить о себе в открытую, поэтому внимательно слушай, а выводы уже делай сама. Как известно, первая мысль — лучшая мысль. Итак, посмотри на меня. Какая мысль возникает у тебя в самую первую очередь? — Демон, — потрясённая Чика ответила с трудом. — Демон, — кивнул головой Друг. — А чтобы на твоём месте подумал не знающий меня человек? — демон повернулся спиной. — Что ты… человек? — Человек, — вновь кивнул демон, развернувшись лицом к аниматронику. — А этот самый «человек» — простой кусок кожи, оболочка, в которой сидит некто, от чьего вида человеку будет мерзко. А знаешь, почему? Потому что этот некто — кусок зла, с которого сыпется грязь, и этот кусок, состоящий из мерзкой чёрной слизи, имеющий какие-никакие, но очертания человеческого силуэта, может говорить, думать и двигаться. Очаровательно, правда? И этот некто сейчас разговаривает с тобой, постоянно скрывая свой истинный вид. Уже не так всё мило и сладко, не так ли? Ну, а теперь самое забавное. Я — тварь. И с лёгкостью могу это доказать. Ты посмотри на мои поступки, и желание называть меня человеком тут же отпадёт навечно. Тысячи, — Друг округлил глаза. — Тысячи неудачников знали, что они ничего не добьются, ведь почти все ждут идеальных условий. Тысячи убийц убивали, безжалостно вонзая нож в живот, в грудь своим жертвам. Тысячи самоубийц убивались сами, не вынося сладостный шёпот у себя в голове. Тысячи психов сходили с ума, боясь потеряться в этой жестокой реальности навсегда. Тысячи обречённых плакали, понимая всю безысходность. Тысячи идиотов строили из себя клоунов, даже не задумываясь о своей глупости. Тысячи больных погибали, даже не попрощавшись с родными, делая последний выдох на больничной койке. Тысячи мёртвых были похоронены, понимая, что никогда не вернутся. Тысячи предателей предавали, видя в этом какую-то свою выгоду. Я превращал бывших людей в ничтожеств, в монстров, в глупцов. Я затаскивал тысячи в ад, когда те ломались. И тогда людей осталось очень мало. Их было очень мало, мадемуазель. Я ломал всё: веру, надежду, ум, желание жить, трудолюбие. Оставлял после себя лишь отчаяние, разруху, смерть. Я учил людей ненавидеть, поэтому они ломались, совершали ошибки, падали. Я учил лгать, я учил отбирать жизни, учил быть главным в этом мире, учил вершить судьбы. Кем я только не был… Я был Смертью, я был Ложью, я был Гневом, я был Ленью, я был Похотью. Но в итоге я вернулся на положенное мне место — Ненависть. Пугающая Ненависть. Именно она помогает мне сводить людей с ума, лгать им, убивать их, заставлять делать ужасные вещи, при этом ни капли не сожалея. Ведь когда люди ненавидят, они могут сделать, что угодно, лишь бы избавиться от этого чувства, которое, словно червь, выгрызает всё внутри. Я всегда говорю, что самый хороший способ — убрать источник ненависти. И мне верят. Но вот есть одна проблема. Если Гнев может длиться недолго, то Ненависть, самая главная ветка Гнева, будет всегда. Она вечна. И от Ненависти не убежать. Обожаю это чувство. — Ты говоришь об эмоциях и чувствах, словно это живые существа, — проговорила ошарашенная Чика. — Ад — очень весёлое место, — усмехнулся Друг. — О нём можно говорить вечно. Но тебе о нём лучше многого не знать, а то как бы сердце от страха не остановилось. Оу, Вы выглядите измотанной, мадемуазель. Что же, мой последний вопрос: остался ли во мне человек? — Нет, — выдохнула курица. — У Ненависти не может остаться ни капли человечности… — Правильно. — А я верила… — Плохо, — коротко бросил демон. — Очень плохо, что ты верила. Надзиратель рванулся с места, и на стене сгоревшего аттракциона показалась тень и тут же слилась с темнотой, которая обступала маленькую комнату. Чика вздохнула и прикрыла глаза. Какая же она глупая! Верила демону! Осталась всё та же дурацкая привычка смотреть на мир сквозь розовые очки, быть оптимистом, быть словно слепой, не видеть плохого, не замечать зла, которое в крепких объятиях зажало Кошмаров. И правда, вера — пустая трата времени. Особенно, когда веришь в то, чего не существует или никогда не произойдёт. Чика всхлипнула. Надежда совсем погасла, исчез и весь оптимизм, которым так и пестрила Кошмарная курица. Стало страшно, что всё это время она пыталась найти сердце у того, у кого его просто не может быть. Теперь Чика полностью в этом уверена. Что же, теперь главное — не наступить на те же грабли. Отчаяние. Теперь аниматроник ощутил этот груз на сердце в полной мере. За каждым предложением демона всё падало в бездну. Где-то в проходе послышался шелест, характерный для бумаги, и на тёмном, грязном полу белым пятном блеснула прямоугольная бумажка. Чика склонила голову на бок и взглядом, полным любопытства, глянула на находку. «Откуда она здесь?» — с таким вопросом в голове Кошмарная подняла бумажку и, прищурив жёлтые глаза, начала в неё вглядываться. Бумага была чистая, новая, наверняка долго в сгоревшем аттракционе она не находилась. На одной стороне аккуратно был выведен какой-то набор цифр. Телефон? Неужели? И что же он тут делает? .. Чика бережно провела когтем по этим цифрам. Этот аккуратный почерк, эти цифры — в них было что-то родное, что-то знакомое. Но вот что? Казалось, демон на протяжение этих лет постоянно высасывал из бывших роботов все хорошие воспоминания, связанные с детьми и пиццерией. С Марионеткой… Роботы знали, что кукла жива, но это не прибавляло абсолютно никакой уверенности. Интересно, как она там? Неужели, всё еще держится? Любой бы на её месте уже давно бы сдался, но выдержка куклы поражала. В глазах что-то защипало, и Кошмарная мотнула головой, чтобы прогнать эти грустные мысли. Воспоминания иногда очень мешают… Кошмарный аниматроник, слившись с темнотой, исчез, сжав в когтистой лапе небольшую бумажку. Демон, вынырнув из темноты, которую скрывал подвал, оказался в главном зале. Субботнее утро. Тучи наконец-то расступились, медленно превращаясь в куски ваты розового света от солнца, которое красным шаром показывалось за горизонтом. Сквозь выбитые окна в пиццерию заглядывали лучи слабого света. Друг вынул из-за спины тетрадь в чёрной шершавой и жёсткой обложке. Слегка влажные страницы пожелтели от грязи и мутной воды в лужах, в которой побывала эта тетрадка. Мужчина сжал тетрадь в руке и глянул на неё. Фиолетовый человек, краем глаза увидев силуэт куклы где-то сзади, где раньше находилась сцена, тихонько фыркнул и медленно, пиная куски обвалившихся досок и прочий мусор, пошёл к выходу. Марионетка подалась вперёд, и свет осветил её измученное лицо, перекошенное злостью, которую она безуспешно пыталась скрыть под натянутой улыбкой на пластмассовой маске. Демон, проигнорировав Марионетку, подошёл к выходу и вдруг остановился: — Они хотят монстра? — Друг изогнул одну бровь и осклабился. — Они его получат. — Ты убьёшь их? — сзади послышался слабый голос Марионетки. — Нет, — бросил демон. — Я знаю, что смерть — ничто. Я доведу чёртовых детей до такого состояния, что они будут бояться каждого шороха, будут бежать от каждой тени. Один погиб. Именно в то время, на которое я рассчитывал. Значит, будущее предрешено, и остальные будут вести себя так, как захочу я. — Да образумься же ты наконец… Друг промолчал, лишь небрежно швырнул тетрадь за спину, и она с характерным шлепком угодила в грязь, которая большими лужами расползалась по вконец развалившейся плитке. Марионетка дёрнулась, зябко поёжившись. Демона не стало. Только тёмная тень проскочила на стене и скрылась в темноте, куда не добирались лучи красного солнца. Кукла огляделась. Никого нет. Она тяжело вздохнула. Марионетка слишком слаба, пожар украл не только души детей в аниматрониках, которые она отчаянно защищала на протяжении многих лет, нарушая все законы, идя против демонов, против ангелов, но и всю силу, которая, казалось, была унесена вместе с остатками роботов и продана на аукционе. Марионетка, хромая, подошла к тетради и присела, проведя длинными пальцами по обложке. — Бедные… — протянула кукла. Марионетка умолкла. Тело пробила лёгкая дрожь, а в горле застрял горький комок. Да, куклы не могут плакать. Но, несмотря на это, по белой маске скатилось несколько холодных капель. — Но, — кукла взяла тетрадь, медленно встала и, игнорируя боль, расправила плечи, — я ведь не хуже. Марионетка глянула на тетрадь и язвительно хмыкнула. Да, этот демон частенько совершает ошибки. И выброшенная тетрадь — одна из них.