Together

— Вот, — у Йена руки дрожат, когда он протягивает Микки на ладони полоску металла. Белое золото, вся хуйня. Все серьезно. Как у людей. Ты же хотел? "Посмотри на меня, поверь. Останься со мной. Навсегда", — эти слова застревают в глотке комком мерзкой слизи. Мик моргает, будто соринка попала под века. — Это что, обручальное кольцо? — он не хрипит, но вот голос. Этот голос... пиздец всемогущий. Микки слов не находит, его натурально трясет. Только Йен... Нет, он опять не кивает, не опускается, дебил, на колено, и похуй, что стараниями Милковича нога сломана и еще долго гнуться не будет. Нет-нет... Он падает в объятия паники, что его обнимает, будто родного, упрямо трясет головой. Точно пытается выгнать все мысли, что копошатся под черепом, что не пускают. Даже думать не позволяют нормально. Пиздец. — Нет, нет. Это... кольцо-обещание, — он лепечет. А Микки в рожу прямо сейчас готов уебать. Нет, ну пиздец: — Да ты шутишь. — Нет, посмотри, у меня есть такое же... У сердца ношу, на шнурке. Берегу. Я хочу... я хочу быть с тобой рядом всегда. Понимаешь? — Да пошел ты... Пошел, Галлагер, ты... Йен лепечет что-то про ненужность бумажек, и что будет рядом с ним навсегда. Он твердит, что, конечно, однажды... Когда время придет и по местам все расставит. — Я предан тебе. И я не говорю «никогда». У него отчаяние рвет грудь под курткой когтями. Не так. Как будто кто-то пластает заточкой. Опять и опять. Доставая до ребер. Вскрывая грудину, как консервную банку. Легко. Но Микки просто фыркает разочаровано. Больно: — Да, ты просто говоришь, что не любишь меня достаточно сильно сейчас. И это... нет, это неправда. Это вовсе не то. "Я сломан. Я — калека, убогий. Я — не тот, с кем можно прожить свою жизнь счастливо, безоблачно, душа в душу. Я все время буду что-то творить. Разочаровывать, обижать, делать больно. Вот, как сейчас... И однажды ты поймешь, что не любишь меня. Может быть, даже вообще никогда не любил... Повелся еще в детстве зачем-то. Первый поцелуй и первые чувства. И казалось — это все навсегда". — Откуда ты знаешь, что любишь меня?! — Йен кричит. Он бросил бы костыли и схватил Микки за ворот на пороге этой навороченной хаты того, к кому он ушел. Мажора, имени которого даже не потрудился запомнить. — Как ты можешь быть так уверен? У меня ведь биполярка. Время от времени я даже не знаю, кто я такой. Я не могу ничего тебе гарантировать. Так почему ты хочешь провести остаток своей жизни со мной, а? Кто тут еще псих? Как ты вообще можешь знать, что я, все это... весь я, все мои сраные версии — это именно тот человек, с которым ты хочешь быть всю оставшуюся жизнь? "Как ты можешь быть настолько, непоколебимо уверен???" Микки смотрит на него снизу вверх с какой-то жалостью даже. Микки смотрит и, кажется, Микки не верит. Совсем не верит ему. Ни единому ебаному слову. — Когда закончишь с этой херней о «я не достоин любви», наберешь меня, ладно? Может, если Барри не сделает меня честной женщиной к тому времени, я буду где-нибудь поблизости. Ладно? Мик уходит, захлопнув стеклянную дверь у Йена под носом. Поднимается медленно по ступеням. Не обернется ни разу. Совсем. Мик уходит, пока Галлагер смотрит. Сверлит взглядом затылок его сквозь стекло. У Йена чешутся губы и пальцы. У Йена — какие-то лохмотья внутри. У Йена голоса, кажется, совсем не осталось. У Йена... Сверху капает мерзотный рождественский дождь. Попадает за воротник и в ботинки. Такие праздники нынче в Чикаго. Такая... охуенно зима... Йен разворачивается на костылях. В такой слякоти — не особо легко. На два квартала южнее оглушающе воет сирена. Йен опускает голову, и мокрые рыжие пряди падают на глаза. Застилают обзор. "Когда ты закончишь. Когда ты, епта, просто закончишь со всей этой херней и перестанешь быть трусом. Хотя бы один единственный раз".