Together

— Нам нужно поговорить. Йен на лестнице пальцами подцепляет резинку шорт и на него сверху вниз поглядывает так серьезно. Нечитаемо. Блядство. У Мика быстро и остро колет под ребрами. Рыжие брови взведены к переносице, а в светлых глазах, что предупреждающе зыркают на семейство, притихшее за столом, он различает грозу. Одно неверное слово — просто нахуй рванет. Микки фыркает нарочито расслабленно: — Попиздеть приспичило? Ладно. Слушаю, рыжий. — Не здесь. Покурим пойдем на крыльцо. Лип, по-соседски забежавший на завтрак, понятливо переглядывается с Карлом, а Сэнди что-то шепчет на ухо Дэббс. Только Лиам флегматично ковыряет вилкой омлет и выдает, ни к кому не обращаясь особо: "Теперь разведутся?" Громкий шлепок. Кажется, подзатыльник братцу отвесила Дебби, но с этой семейкой нельзя быть уверенным наверняка. Пальцы мелко и противно дрожат, вытаскивая сигарету из пачки. Ломают точно у фильтра. Пиздец. Мик, ты — не какая-то сопливая баба. Давай, чувак, соберись. И выслушай все, что тебе это рыжее чучело скажет. Обязательно с каменной мордой. Йен... Йен на ступени прямо жопой садится (и ладно, что в шортах, тут ведь не мыли... да вообще никогда) и вертит свою пачку в руках. А пальцы у него охуительно длинные... Мик залипает. На безымянном на левой — кольцо. Всего-то полоска металла, но символ. Что этот вот обормот — он только его. Ну, пока что. — Микки. Я понимаю, что прошло еще только полгода... Угу. После свадьбы, которая превратилась в форменный цирк. Впрочем, он мог бы сказать — это все охуительно было. Клятвы и кольца. Стулья, цветы. Все эти гости и танцы. Медовый месяц. Бля, ну как у людей. Сейчас, наверное, спала та эйфория, и рыжий понял, что хотел не того. Не его. — Значит, тебе надоело? — Он спокоен. Спокоен. Нет. Не допустит, чтобы на лице дрогнул хоть мускул и голос сорвался на писк. Вот уж нахуй. Галлагер не дождется. — Не так. — Йен мнется. Кажется, и ему этот разговор дается максимально не просто. — Нам нужно двигаться дальше. Вот. Конечно же, это оно. Микки затягивается так глубоко, что дым попадает не только в легкие, но и ноздри, забивает глаза. Мик их трет, все время цепляясь мизинцем за полоску металла. Кольцо. Символ вечной любви. Нахуй, цирк. — Ты решил со мной р-развестись? — Что? Микки... ты, блять, совсем? Йен таращится на него в непонятках, как будто это вот сейчас перед ним — не Микки Милкович, не любимый пиздливый гопник из Саус Сайда, не муж. А, например, чупакабра какая. — А ты... о чем тогда говоришь? Мик ненавидит эту беспомощность и облегчение, что моментально накрывает его с головой, и он опускается рядом с Йеном на те же ступени. Прямо в домашних семейных трусах. Поебать. — Я о том, что мы должны двигаться дальше. Не хочу жить в этом бедламе... в этой толпе. Нам нужен свой дом и, возможно... Не пугайся. Ребенок. Может быть, двое. Хочу быть нормальной семьей. Псина в свитере, угу... пикники с корзинкой и одеяльцем, карапузы на зеленой лужайке. Дни Благодарения и Рождество. Без бухла, перестрелок и наркоторговли. Прикольно. — Ты не обиделся? Бледный какой-то. — Я? Нет... Ты просто, сука, больше меня не пугай. Я почти того... обосрался. А дом и дети... Это прям охуеть. Задумчиво чешет в затылке, замечая, как рыжий с беспокойством зыркает исподтишка. — Ты не хочешь? — Я про это не думал. Блядство, Галлагер, я... я считал, что мы просто поженимся, чтобы ну... вместе до смерти и прочая такая хуйня. А то, что придется взрослеть, как-то в голову не приходило. Да, было охуительно просто болтаться по дому Галлагеров, делать ему минет, пока Йен печет блинчики или варит им кофе, залезать к нему в душ, падать с хохотом на кровать от подсечки и видеть, как приближается медленно — за дюймом дюйм. Когда-то — конопатый, взъерошенный, мелкий. Сейчас — тот еще лось. Хм, а может, он жрет анаболики с утренним кофе? — Микки? — Я... — отмирает. — Я... да. Давай попробуем, хули нет. Это даже прикольно. В конце концов, он ведь клялся, что полностью и навсегда. Они оба клялись.