Мы дети со станции Детдом

131

Хлясь! — Гоните сюда свои малые блайнды, у меня фулл-хаус! Ужасный заливистый бас и глухой стук стаканов о деревянный стол. Где он? Как он? Эти мрази даже не посчитали нужным скидывать нас в одну комнату, зато, как же, картежникам тут вечный коврик с надписью «Добро пожаловать!» у двери. Я помню прошлую ночь со всеми её деталями. Там, в машине, я не убирал руки от груди Уэя и, как мантру, повторял лишь одно слово: держись… Родные руки были холоднее, чем у трупа, впрочем, как и всегда, но шея — шея ведь должна была быть тёплой! Я не мог толком дышать, от беспощадных мысленных заключений окостенели конечности, я чувствовал себя выпавшим из гнезда птенцом, родитель которого мужественно пал, до последнего сражаясь за своё дитя с огромным дворовым котом. Мне уже осточертело втыкать в десятерых болванов своими уставшими глазами, держать тяжелые, как слитки сплава, веки. Кажется, что они вот-вот автоматически сомкнутся, но нет, этому не быть. Пока мне, блять, не вернут моего парня. Я должен был защищать его, а получилось, чёрт возьми, наоборот! Это я должен был проглотить двойную дозу таблеток непонятного предназначения, я, Я! Возненавидев окончательно себя и то, как отпечатки моего гребаного прошлого сказываются на настоящем, вернее на Джи, я резко поднялся на плохо функционирующих руках. — Смотрите-ка, кто проснулся! Гоул, как самочувствие? — Где он? — бесцветно выдал я, поднимаясь с какой-то кровати, на которую меня водрузили сегодня ночью. — Какого хера нас сюда привезли? — Привыкай. Мы здесь сквоттерами*(1), друг мой. Ну, почти. Хозяин этого дома уже не сможет нам воспротивиться, гы-гы. — громкость голоса наркоторговца странно снизилась. — А вот… твой Пойзон, он… Вся сонливость вмиг покинула моё тело, я затаил дыхание, словно мои легкие — воздушный шар, окруженный со всех сторон колющими и режущими предметами. Рэт (кличка чувака, с которым я вёл диалог) не сводил с меня взгляда, в который вроде как влилось сочувствие. Ноги перестали меня держать, и я шлёпнулся обратно на койку. — Ч-что? —…Он не проснулся, Фанни. Побочка от параличных таблеток, не знаю… — Мне нужно его увидеть, — пролепетал я, не веря своим ушам. Все остальные мужики переглядывались, они даже отложили на стол свой покер: гораздо интереснее понаблюдать за реакцией новенького олдфага. Итак, мне практически не удалось отвыкнуть от их правил. Гребаные грифы, подлетевшие поглазеть, как чья-то жертва умирает, дожрать свежее мясо и обглодать кости. И не важно, новые это люди, старые: какими не похожими друг на друга они бы не казались, всё равно для меня эти черти равны. И да, минул всего один месяц с того момента, как меня привезли в детдом. Месяц, за который я возненавидел всех своих друзей. — Тодд запретил мне кого-либо пускать к нему, особенно тебя. Говорит, что если малец выживет, то сам выйдет. — гоготнул мужчина, кличку которого я с легкостью запамятовал. — Сучёныш Джеткинс, ты мне весь кайф обломал, — пресно процедил Рэт сквозь свои острые треугольные зубы. — Да вы охуели! — и хоть от сердца оторвали колючую верёвку, оно всё ещё металось в бешеном ритме от боли. — Блять, Тодд! И «джентльмены» продолжили свою игру, но уже под звуки моих ударов ногами в дверь и мерзкие смешки. Что ж, она не такая хлипкая, как казалась. Нет, она буквально невыносима! Прошёл целый час, и мои ноги едва ли не отваливались. Безрезультатно. Мне лишь удалось узнать, что мы два тошных для меня часа добирались на хаммере в Ньюарк, а потом еще исколесили какие-то дебри, чтоб достичь нелегально присвоенную недвижимость. Гориллы с красными и чёрными мастями вышли из помещения, предоставленного мне, а у меня сил хватило только на то, чтобы рухнуть на кровать да наконец заметить, что на комоде лежат аккуратно сложенные стопкой вещи и ждут, когда я сменю окровавленные ошмётки. Это была моя старая одежда. Почему Тодд не выбросил её? И, естественно, по классике жанра, когда я разделся до боксеров, дверь снова открылась (как непредсказуемо), и на меня откровенно стала пялиться неизвестная мне леди лет восемнадцати с виду. Мне было лень удивляться, я был вымотан, но поводы всплывали сами. Я даже дал себе обещание не реагировать ну ни на что. Кроме, конечно же… что ж, это и так понятно. — А ты здесь как оказалась? — с непонятной интонацией произнес я: похоже на раздражение, но я всё же был крайне удивлён, что Главный-женоненавистник решил впустить к себе в кров особь противоположного пола. — Послушай, извини, ты… не знаешь, где здесь поблизости можно душ принять? Тарелка со спагетти и овощами, несколько ломтей хлеба и плитка черного шоколада моментально оказались на столе. Девушка подошла к стереосистеме и, машинально нажимая на кнопки, врубила известную песню Криса Дотри «It’s not over». Текст подходил с обеих сторон: со стороны Тодда, который предлагает, точнее, вынуждает начать всё сначала, и со стороны Джера, который, если в конце концов примет меня, возьмется за моё перевоспитание. В любом случае, если она хотела улучшить моё настроение, то нет: не улучшилось. Мои догадки были близки скорее к Главному: это он вьет из людей веревки, давая всякие указания. Пряча в длинных черных волосах смущенные щеки, девушка хотела убежать, но перед этим она ткнула пальцем на какую-то дверь возле стенда с книгами. Чудно. Тодд так "предусмотрителен". Теперь дверь была в моем распоряжении, но для начала я всё-таки решил хорошенько вымыться: от меня снова разило, как от мясной лавки, не думаю, что Уэю бы это понравилось. Проклятье, а когда я вышел из душевой, дверь вновь была заперта на ключ и оставалась такой же невыбиваемой.

***

— Гоул, что не так с твоим конченным щенком?! — Тодд ввалился в мое заточение разъяренным да чуть не оторвал дверную ручку. — Он нихрена не жрёт. — А ты думал, что он будет тебе на четвереньках плясать? Где здесь чертова кухня? Трехэтажный коттедж не мог не сражать своими габаритами; моя просторная комната находилась на последнем и, надо сказать, прямо возле комнаты Главного. Всюду был сделан новый ремонт, мне стало интересно, долго ли они выбирали это место, или же просто убрали неприятеля Тодда. Мы быстро передвигались по длинным светлым коридорам, пока дилер объяснял мне, как важен приём пищи после этих злосчастных таблеток. Я решил поменьше говорить с ним: уже не тот малый, который то и делает, что задает вопросы. На кухне сидела девушка, что бывала в моей комнате. Я спросил у неё, есть ли что-то съедобное в жидком состоянии, но Тодд оборвал меня, сказав, что она не говорит. Жуть, мне подумалось. Пришлось самому рыскать по многочисленным ящикам и двум холодильникам. Раздобыв бутылку молока, растворимую овсянку и блендер, я едва ли со штанов от радости не выпрыгивал. Кто-нибудь, скажите только, что эта смесь не полетит мне в голову — Джерард умеет. — А бутылочек с сосками у нас нет, — съехидничал дилер, когда я доставал столовую ложку: чем быстрее влить это в Джи, тем спокойнее. — Всё, веди меня к нему. Если честно и не учитывать тот факт, что Джерард в серьёзной опасности, мне нравится за ним ухаживать: эта волокита с едой, роль грелки, потому что ему всегда холодно, нытьё о том, что его бесит ощущение наполненного желудка и заявления вроде «Я скоро стану настолько жирным, что ты не сможешь носить меня на руках». Моё солнце. Не лишусь ли я этого совсем скоро? Подобные мысли заставляли меня нервно передёргивать плечами. Я проникся тем самым чувством, когда через скукоженный желудок к горлу подступает вязкая тошнота. Комната Джера — временная — нашла свое место в блядском подвале. Я со злостью обернулся на стоящего за спиной Тодда и настоятельно попросил оставить нас наедине, а тот действительно развернулся и поковылял в другую сторону, к моему повторяющемуся всякий раз за сегодня удивлению. Однако, облегчение длилось недолго. Мерный стакан для миксера вместе с теплой смесью (там было больше молока, чем каши) смог бы с лёгкостью рухнуть на пол, если бы я вовремя не сжал его крепче в руке: мой Уэй лежал на кровати раскрытый, в одних трусах, а его худющие ноги, именно бёдра, старательно разминала ещё одна леди в рассвете сил. Он не подавал эмоций, только смотрел стеклянными глазами в потолок. Я проигнорировал подозрительную массажистку и стал подходить ближе. Пропитавшимися нервным потом двумя пальцами я прошёлся по замерзшей коже: от края его гладко выбритого лобка до 3D-ключиц. Тело парня покрылось заметно мурашками, я тут же больно прикусил губу и вытер со лба проступившую испарину. Стакан на прикроватный столик. Мои руки осторожно обхватили его уставшую физиономию. Сам я пал на колени перед ним. — Джи, — с чего лучше начать разговор, если ты прикончил человека на глазах у своего возлюбленного? — Пора перекусить. — Сможешь привстать? — внезапно спросила девушка с хвойно-зелеными волосами и таким же как у меня был раньше пирсингом в носу. Ах да, я уже и забыл о её присутствии. — Давай, парень. И она обошла кровать, чтобы приподнять его корпус, а я скрипнул зубами, когда длинные, наманикюренные чёрным лаком ногти прошлись по бледной груди. Брюнет посмотрел на меня и напрягся, как на экзамене: — И-ди -аху-, -рэньк, — мой мозг будто накрыли гигантским слоем розовой жвачки, остался лишь кричащий испуг, передающийся через взгляд. Его речь, его прекрасная, блять, речь, этого… не может быть… — -а не хот-. тевя -и-деть… — Что с тобой сделалось?! Господи... Я-я знаю, что мне никак не оправдать себя перед тобой, Джер. Но я должен сказать… милый, пожалуйста, — я несмело, как в первый осознанный раз, приблизился к его лицу и стал целовать впалые щеки. — это всё ненадолго, слышишь? Я вытащу тебя! Прости, умоляю, если можешь, прости меня… — От-уали, гадёных, — я продолжал тереться о него и шёпотом повторять, словно робот, одно и то же. — -а нитево хне тсюстую, ясно?! Ко-а… таб-… шука. На моем лице нарисовалась жалость самыми насыщенными тонами. Но я всё ещё не до конца понимал, что происходит. Тодд ночью зачем-то сунул анорексику параличные таблетки, (чтоб мы не противились его гнусному плану?) о существовании которых я не знал и в помине, в итоге из-за, блять, меня, Джерард принял четыре штуки. Что, если реально нуждающиеся в этом дерьме люди принимают по одной? И у них всё нормально с ебаным пищеварением! Я сжал его руку в своей, мысленно благодаря Вселенную за то, что сейчас с этим человечком всё более или менее нормально. Сзади откашлялись. — Ты всё ещё здесь? — приступ ярости как наступил, так и стёк при виде лишенного эмоций лица Уэя. Беззащитного. — Он же сказал, что не хочет тебя видеть. Иди, отдохни, мумия. — Ты вообще чем занимаешься, кто ты? — иногда так сложно себя сдерживать. — Я - Ривка. — мой взгляд случайно упал на подвеску в виде звезды Давида, покоящуюся на её груди. — Разминаю твоему немощному другу конечности, чтоб не ссохлись нахер. Это Тодд попросил меня. — Спасибо, мы и сами справимся. Наша новая знакомая с руками для массажа раздраженно причмокнула, но таки встала и вышла, после чего в помещении вкусно запахло табаком. Я снова повернулся к Джи. — -Рэньк, У-И-Д-И. — малыш упорно стоял на своем, постепенно сжигая кусочки моей надежды, как шпаргалки. Я закутал его обездвиженное тельце в тяжелое и, должно быть, теплое одеяло. — Нет, сперва ты съешь… или выпьешь то, что я тебе принес, а потом выгоняй меня, сколько влезет, — сказал я, нажимая большим пальцем на его подбородок, чтобы приоткрыть рот и уже влить туда овсянку. Джерард сморщился, но продолжил помогать мне. Его помощь тогда заключалась в том, что он старался не мешать. Из детства мне больше всего запомнилось время, когда отец принёс домой, — я вот точно не помню, — раненного или просто маленького голубя, который не мог есть самостоятельно. Папа кормил его из маленькой серебряной чайной ложечки и поил из шприца. Теперь стакан с недо-кашей стоял у меня между ног, и нечто похожее проделывал я, хоть этот голубь и не был в состоянии уворачиваться. — Рассказываю план: мы делаем вид, что нас всё устраивает, — чтоб никто не услышал, с тяжёлым вздохом пробормотал я возле аккуратного уха. — это затянется на… месяц – самый максимум, если что-то пойдет не так, а в общей сложности, пару недель нам хватит. Да, ничего, мне снова придется бегать по улицам, ах да, я же хреново ориентируюсь в этом городишке, ну и плевать… буду тыкать закладки и забирать деньги, ничего из ряда вон выходящего. Затем мы дожидаемся момента, когда Тодда не будет на базе, берем немного денег на первое время и, — я поймал взгляд Уэя, уже наполненный настоящей тревогой. При этом не двинул ни единой мышцей на лице. На висках у парня были влажные волосы. — держим курс на детдом, одновременно сводя счёты со стариной Тоддом. — А на-хуя? Е-ли наш. найду-т? — Ты не хочешь попрощаться с друзьями и забрать то, что осталось от явно не лишней пачки денег? Это невежливо, мистер Уэй. Потом мы, — я резко заткнулся, осознав, насколько непродуманным вышел мой план. Нет, план четкий, просто охрененный, я лишь не учёл один аспект. — или ты… ох, чёрт, Джерард… И правда, куда дальше-то вместе?! Таскать его, затравленного диетами, по городам, возможно, скрываясь от Тодда; либо же снять где-то квартиру, да хоть комнату, что-нибудь, только с чего я взял, что он согласится на это? Кто я такой, чтобы решать за него? Сейчас он меня ненавидит за то, что я — убийца, а может даже боится, но не подает виду. Я не могу понять даже приблизительно: что же он думает? Я не смогу дать ему ровным счётом ничего, кроме любви. А этого недостаточно. Он заслуживает большего, как я уже говорил. Мой голос стал соляной глыбой в самом центре Содома. В глазах Уэя читается недопонимание, как будто он не осознаёт, в какую задницу я привёл его за руку. — Вот, что, Джи: Главный будет искать меня, а не тебя, так что бояться будет нечего… — я не верил самому себе, в то, что я говорю это после всего пройденного. — Это звучит ужасающе, но будет лучше, если т-ты вернёшься. К Фэннингам. Постараешься ничего им не рассказывать... Hе знаю как. Xoрошо? Пастельно-салатовое лицо внезапно порозовело. Джерард со скоростью торопящегося слизняка поднял руку и подтянул её к моей руке, этот жест заставил меня пытаться не сводить с него взгляда подольше, а в носу неприятно закололо. — Я - не тот, кто тебе нужен, ты ведь тоже об этом думаешь, да? Джерард издал нечто, похожее на всхлип и впустил в себя последнюю ложку источника энергии. Я вытер большим пальцем его губы и, пожелав ему скорейшего выздоровления, поднялся да пошёл по направлению к двери. Но мой мальчик не позволил мне.

***

POV Gerard

страницы вставлены. «Оранжевый №5»

Представь себе картину. Ты находишься у порога своей любимой многоэтажки, полный готовности преодолеть последние шаги навстречу тёплой квартире. Заходишь в лифт с кем-то посторонним, или соседом, тебе нет особого дела до него. Но когда он спрашивает, какой по счёту твой этаж, ты говоришь и одариваешь его минутным взглядом. А затем буквально ловишь столбняк, когда понимаешь, что уже видел это лицо. В газете, в новостях, крупным планом в объявлении, что прямо в парадной жирной надписью гласит: «Внимание, розыск: хладнокровный маньяк». Двери лифта закрываются, а тебе на предпоследний этаж. Дерево. Незнакомый персонаж. Выстрелы. Педикон. Нож. Фан Гоул. Кровь. Глаза Фрэнка. Противоречие, связывающее нервы в узлы и прокалывающее нервные клетки. Таблетки. Глаза Фрэнка. «Ты любишь Фрэнка, Пойзон? После всего этого? Он у нас такой парень, несдержанный. Ну, молчи, молчи. Хотя нет.» Повторим дозу? Губы, язык. Фан Гоул. Нож. Тряска. Немеют все конечности, я их уже не чувствую. Тяжело дышать, и тянет в сон, как после наркоза. Машина с прокуренным шмалью салоном. Его дрожащая рука на моём тихушном сердце. Отключка. И врагу не пожелаешь такого утречка. Обнаруживаю чужую морщинистую лапу на своей шее, чьи пальцы ищут мой пульс, а затем понимаю, что я совершенно обездвижен и даже не могу прочувствовать этих наверняка неприятных прикосновений! Я был настолько поражен, что ничего бы не ответил, даже если бы мог это делать. — Худоба, да и только! Ну, ничего, мы тебя вылечим и откормим, как только сами будем иметь стабильный хлеб. А пока что это еврейское дитя присмотрит за тобой, — усач в шляпе засмеялся, как вчера, и вышел. Он не знает, о чём говорит. Еврейскому дитю я прикинул лет двадцать пять, но оказалось, что ей всего восемнадцать. Ривка рассказывала мне о том, что произошло и немного о себе… в прочем, мне это не было интересно, я хотел просто юркнуть глубоко в землю и покоиться там с миром. Чёрт возьми, наверное, больше, чем иголок, подростков и больших собак, я боялся появления Фрэнка. При мыслях о нём у меня нервно и импульсивно подрагивали то правая нога, то левая рука, то какой-нибудь глаз. Я могу стать его жертвой. Жертвой, которая до последнего верила своему неистовому, не умеющему сдерживать обещания… Несколько недель назад я думал, что история Фрэнка — сплошное преувеличение, отредактированное и приукрашенное, и максимум урона, что сможет нанести этот невысокий задира с душой праведника — с пару десятков синяков и царапин плюс несколько серьезных телесных повреждений или же закрытых переломов, но не более того. То, на что вчера мне пришлось посмотреть, заставило мой внутренний мир отобразиться в кривом зеркале, а затем испариться в таком зазеркалье среди гребаных карикатур. Я словно потерял себя в нечетких очертаниях того, что мне можно, а чего стоит опасаться. Я забыл, что такое есть смелость, решимость, человеческое самообладание… и казалось, что всё, что мне было дозволено — пялиться на серый потолок подвального помещения. Я знаю, нужно было давно выговориться ему, посвятить его в своё начало, но я никак не мог подготовиться к этому. Мне становилось жутко страшно, ибо сразу представлял гримасу Фана Гоула, перерезающего главную артерию недруга. Мне не нравилось присутствие девушки здесь, и прикол вовсе не в битве полов и ориентаций, я просто был благодарен за каждые десять-пятнадцать минут, на которые она меня покидала по своим причинам. Всё это время я пробовал шевелить губами, пробовал говорить, но получались лишь странные уродливые звуки, и дело доходило чуть ли не до плача: нет, ну, а как бы повёл себя на моём месте любой другой? Ривка объясняла мне, что это всего лишь побочка таблеток (но я-то знаю, что сожрал слишком много, чтобы отделаться легким испугом). Главное, что с Айеро всё нормально. Я не имею понятия, в котором часу это было, но Фрэнк пришёл навестить меня именно в тот момент, когда Ривка получила задание разминать мои застывшие конечности. Точно в фильме «1+1». Как только парень появился в комнате, меня стал колотить лёгкий озноб. В правой руке Айеро держал мерный стакан, заполненный густоватой молочной жидкостью, от одного вида которой меня затошнило, а левой он прошёлся по моей коже, после чего кожа мгновенно покрылась пилоэрекцией из-за подступившего чувства страха... Я так боялся не почувствовать прикосновений моих любимых татуированных рук, и теперь эта трагедия свершилась. Ах, сколько же всего могут делать эти руки! Мне никак не оправдать себя перед тобой, я знаю, Джер. Но я должен сказать… мой милый, пожалуйста, это всё ненадолго, слышишь? Я вытащу тебя отсюда! Прости, умоляю, если можешь, прости меня… Лучше бы он молчал. Перед глазами снова открывалась кровавая сцена, я закрыл их, жалея о том, что мне не было дано время для переваривания случившегося. Он добивается от меня прощения, а я так отчаянно добиваюсь покоя, некогда своего одиночества, по которому успел соскучиться. Из моих занемевших уст вылетало что-то похожее на слова, но их говорил будто не я, а комок страха, что тёрся об душу. Казалось, я больше не могу ему доверять. Даже физически. Смотреть в эти воспалённые глаза и принимать всё близко к сердцу. Но прекращать следовать за ним по пятам я не вижу смысла. После того, Фрэнк расстался с Нэнси, мне на ум и мысли прийти не могло, что он может оставить меня, а теперь он заявляет, что без него мне будет лучше! Горячая слеза незаметно скатилась в ушную раковину. Этот странный подросток стал неотъемлемой частью меня: чёрной, белой, серой, радужной, без него я — безликий манекен, особенно сейчас, с тяжелыми гипсовыми руками и тонкими, но такими неподъёмными ногами. Фрэнк значит для меня всё. Тем не менее, я приложил усилие, чтобы дотронуться до его руки, и у меня получилось: действие параличных таблеток очень медленно иссякало. На понуром лице мелькнула загадочная форма облегчения и парень, выдохнув, положил мне в рот последнюю ложку перемеленной овсянки, которую раньше я на дух не переносил. — Джерард, — прохрипел гитарист, устраиваясь поудобнее возле моей нефункционирующей туши. — Ты правда не боишься меня? Я молчу. Никому из нас в действительности не хочется слышать это непереводимое мямленье. Но Фрэнк стоял на своём: он сказал, что чем больше я буду разговаривать, тем лучше у меня будет получаться. Учитель испанского языка в средней школе говорил мне то же самое, когда я не мог утрамбовать все мысли в единое целое и построить предложение. — Если я скажу «боюсь», что-то изменится? — половина алфавита выпала, как ряд молочных зубов. — Ты бесишься, потому что я не сдержался, — уже более утверждающим голосом произнёс он. К чему эта очевидная констатация? Допрос недалекого полицейского. — Да. Но я не виню тебя - прошло не так много времени, чтобы видеть изменения. — Я не контролировал себя, Джи, этот человек мог всё разрушить! Нас разрушить! Он мог тебя изнасиловать, напичкать левой наркотой или просто прикончить спокойной рукой. Я боялся за тебя и думал только о тебе… когда прирезал его. Айеро нервно выдохнул и покосился на меня. До этого же его взор был направлен на облезлый чемодан, который не закрывался, потому что битком был набит всякими химикатами в прозрачных пакетах. Парень продолжил, решив изменить интонацию на ту, от которой у меня вытекает кровь из глазниц и сужаются все микрофибры тела. — Не знаю, как буду без тебя жить, да и пока не хочу знать. Я лишь хочу, чтобы ты понял: в тебе таится очень много света, но свет этот не всем и не всегда показывается. Джи, — Фрэнки взял мою руку и поднёс её к губам, чтобы поцеловать все пальцы. Я вновь прикрыл глаза, мысленно представляя эти ощущения, это получилось довольно легко. — ты же мой ангел. В сей час я обомлел, прочувствовал всё, что было вокруг меня и даже больше. Хотелось зарыться в подушку и никогда не слышать ничего подобного. Убежать. Спрыгнуть с крутой горы прямо в холодную воду, серьёзно, стереть память, ох, как бы я хотел стереть свою злокачественную память… — Ты нормально себя чувствуешь? — Нет, н-нет, это не правда, — отлично, к завязанному на узел языку добавилось заикание. — Фрэнк, ты не знаешь меня… — Конечно знаю, детка, тебе нужен отдых. Извини, я мозг тебе забиваю. — Ты хочешь послушать мою историю? Так я расскажу тебе. Голова пошла ходуном по всей комнате, в глазах потемнело, но я же не двигался, присутствие Фрэнка вдавливало меня глубоко в матрац, и я не знал, всё ли я делаю правильно. А когда Фрэнк спросил, связано ли это как-то с неким Райтом, я думал, что у меня остановится сердце. Пора? — Да, Райт был моим сводным б-братом, — слова «сводный» и «брат» никогда не хотели сочетаться в моём мышлении. Единственное, что радовало меня — это то, что речь потихоньку становилась понятнее. — сыном жены моего отца. Могу тебя заверить, Фрэнки, все сложные подростки, с которыми ты имел дело, просто божьи воспитанники. И даже Дом не знает таких. Мне было девять лет, когда Дональд отказался от меня, но я не отрицаю: он поступил справедливо. Моя мать погибла достаточно типичной смертью для самых замечательных женщин на планете: в течение родов что-то пошло не так. И вот за что я так сильно люблю Майки, так это за то, что он унаследовал от матери всё, что только смог. Дональд тоже это понимал, от того и поехала крыша. Я всё-таки вернусь к Райту Монаган-Уэю: как и всех ебанутых подростков в то время, его не любила община, он страдал от дюжины комплексов, ненавидел детей и обожал хорроры да любые фильмы, где есть кровь, убийства и голые сиськи. А я был толстым. Просто толстым. Этот четырнадцатилетний горбач был для меня сортом Мышьяка на завтрак, обед и ужин, и если ты предположил, что от меня отказались, потому что я наябедничал на оскорбление, ты далёк от правды. Я блестяще сыграл роль Козла Отпущения в дохера многосерийном претенденте на Оскар. Изо дня в день. Мои глаза закисали от каждодневного рёва. У меня на голове было вдвое меньше волос: мне вырывали, и я вырывал. Изо дня в день семи-, восьми- и девятилетние уши выслушивали, насколько ничтожен их владелец. Что он – порождение уродливости на Земле. Что его брат проел вагину их матери или что-то внутри, и несчастная откинулась. Если я что-то расскажу папе, то испытаю на себе целый сценарий фильма «Пила». Мне так нравилась мешковатая темная одежда, особенно в плюс тридцать — до сих пор ношу, блять. Она скрывает недостатки на коже и под ней, не так ли? Приведу один пример из моей дегтярной жизни до появления в детдоме. Его мать работает швеёй, наверное неплохой, судя по количеству иголок в нашем доме. Райт такой хороший, любознательный, в школе одни «А-шки» — он прочитал в Википедии про акупунктуру и решил, что у него хорошие познания в анатомии, а у меня — ожирение и депрессия. Нет, Райт, в то время меня беспокоила лишь фобия на иглы, которую, очевидно, акупунктурой не излечить. —…после чего его забрали в больницу из-за недостатка кислорода в мозговой коробке. Я и не думал, что Дональд вернётся так скоро! — я выдал истерический смешок, меня немного колебало от ярости. — А мне уже было плевать, перед детдомом меня направили к психиатру, и там я доказывал, что ни за что бы не душил никого подушкой. Они потом… доказали, что я… играл с ним… всё обошлось. Папка в оконцовке двинулся и также стал говорить, что Майки, которому тогда было уже пять лет, в утробе убил нашу маму! Мой Фрэнк прижал меня к себе, однако я не чувствовал невероятного недомогания: раскаяние так и не посетило меня. Разве к сожалению?