Истории ненаписанных песен

— И все-таки, что-то тут не то… – в очередной раз повторила Рин, низко наклоняясь над столом и кропая очередную длинную надпись на густом исписанном листке. Каштановые волосы кончиками коснулись плохо высохших чернил, слегка окрашиваясь и оставляя мелкие линии, трещинками шедшими по неровному пергаменту. Нохара заторможено моргнула в попытке избавиться от сухости в глазах, уставших от полутьмы, царившей в комнатке с низкими потолками и деревянными стенами, запечатлевавшими ее размытую тень на потемневшем и постаревшем от освещения дереве. Какаши вздохнул, уже не пытаясь отвлечь ее от работы, за которой она сидела с утра, не отрываясь ни на секунду – только просила приносить чай с травами, улучшавшими ее сосредоточенность. Хатаке оставалось лишь послушно выполнять ее распоряжения, ведь в другом случае она предпочитала вставать и делать все сама, возвращаясь раздраженной и злой – этого ему явно не хотелось. Волновать раздраженную своей невозможностью решить проблему Рин себе дороже, да и к тому же трогать ее сейчас совсем не хотелось. Слишком много на нее навалилось, так еще и… — У тебя свеча догорает, – тихо сообщил Какаши, хватая пальцами ушко медного подсвечника и убирая слабый, но все же единственный источник света. – Поставлю новую. Рин незаметно кивнула головой, не найдя в себе сил на что-то большее. — Все должно сложиться в единую мозаику… – в очередной раз зашептала Рин, как мантру. Состояние разгоряченного бреда в здравом рассудке не покидало ее последние несколько месяцев: после сообщения о яде от Сакуры прошло столько времени, а она не до сих пор ни в чем не разобралась даже тогда, когда ей дали максимально четкие наводки. Нохара еще усерднее уткнулась взглядом в лист, не различая букв и пытаясь хоть что-то разобрать в своем почерке, единым пятном плывшим перед глазами. Без свечки стало окончательно темно, так что можно было позволить немного расслабиться: она сложила руки и устроила на них голову, чересчур резко отодвинув локтем чернильницу, стоявшую по правую сторону от нее. — Готово, – сказал Какаши, ставя на полку новую свечку, светившую ярче, нежели ее предшественница. Увидев Нохару, хотя, правильнее сказать, ее затылок, он грустно улыбнулся чему-то своему и тихо спросил: — Ты пересмотрела все, что дала тебе Сакура? Может, стоит закончить? Рин неохотно ответила, приподнимая голову и поворачиваясь к Хатаке, опираясь локтем о спинку стула: — Да… Но от этого нисколько не яснее. Я до сих пор ничего не понимаю. Она выпустила раздраженный вздох. Какаши опустил глаза, где-то в глубине души чувствуя себя виноватым за то, что не может ей помочь. В нем были сотни сомнений, ни одной догадки и слабеющая вера в подругу, уже порядком разочаровавшуюся в себе. В глазах Рин окончательно потух живой, яркий блеск, так сильно влекший его к себе ранее, и это вызывало в его сердце мутные отголоски неприятной боли, застилавшей все изнутри плотным покрывалом. Уже не пытаясь ее подбодрить, он произнес случайно пришедшее в голову высказывание, в слепой надежде, что оно может быть полезным: — Может, важна не причина, а следствие? Ответом ему стал привычный, ничего не выражающий взгляд со стороны поглощенной своими мыслями собеседницы. Пустота во взгляде Нохары казалась невыносимой, а попыток достучаться до нее не представлялось. Какаши ясно ощущал ее досаду, витавшую в воздухе. Список ядов от Сакуры не помог, который составлялся около недели, а это было последней возможностью за что-то уцепиться. Рин пыталась уловить в крови хоть один из них, вкладывая в используемые для того заклинания чрезмерно большое количество сил. Но сейчас, когда выяснилось, что все это было напрасно, она сильнее и сильнее замыкалась в себе. Какаши неторопливо развернулся и сделал шаг вперед, намереваясь покинуть помещение, не видя смысла тут находиться и еще больше трепать нервы им обоим. Тут же буквально он ощутил цепкие пальцы на своем запястье. Его с силой развернули. Рин упрямо, но также пусто смотрела ему в глаза и спустя несколько секунд тихо и медленно произнесла: — Следствие, говоришь? Какаши подарил ей взгляд, переполненный искренним недоумением. Нохара с такой силой стискивала его кисть, что казалось, через секунду его кости окутает четкая паутина трещин. Он с сомнением кивнул, понимая, что в голову Рин заглянула какая-то свежая мысль. Ее разум работал точно слаженный механизм, скрипя шестеренками, словно возвращающимися после долгих лет к работе. Взгляд ее стал более светлым, осмысленным. Словно она поднималась из мрака океана и ощущала на себе первые в своей жизни лучи солнца. Через минуту, в течение которой она продолжала доламывать Какаши руку, этот свет достиг своего апогея, воссияв в полную силу. Ее лицо озарила яркая улыбка, от которой веяло легкими нотками безумия. — Ну конечно! Какаши, солнце мое, ты гений! От этого глубокого, откровенного, спонтанного «солнца» странно защемило в груди. Глаза Рин пылали, и Какаши больше всего хотелось, чтобы его догадка действительно была верна. — Эти раны, ожоги… Ожоги не дело рук Учих! Она отчаянно тряхнула волосами, ошарашенная собственными догадками, абсолютно не замечая странного взгляда, направленного на нее. — Но это же их стиль боя, их следы, я видел своими глазами… – не слишком уверенно попытался опровергнуть Какаши, сомневаясь в верности услышанных слов. Рин резко поцеловала его, закрывая ему рот. Она уверенно прикоснулась к его плечу и прошептала, изгибая губы в полуулыбке: — Раны были нанесены обычным образом. А лезвие, скорее всего, было смазано парализующим ядом, растворяющимся в крови за короткое время, и другим, позволяющим обжечь кожу и внутренние органы. Нохара беспечно, непозволительно для ситуации улыбнулась: — Я знаю, что делать. Жди меня к утру. С успехом, а если все же… Так или иначе, жди. Она снова поцеловала его, лишь коротко, легко коснувшись губами его губ: — Все будет хорошо, обещаю. Какаши резко обнял ее, прижимая к себе так крепко, как только мог. Это он должен был ей обещать.

***

Сакура еще раз поправила волосы и неровно выдохнула. В последнее время они немного отросли, уже свободно достигая плеч, и иногда приходилось их собирать. Для этого на полке лежал гребень, подаренный матерью, но Сакура предпочитала пользоваться им реже, чем следовало: ей нравилось ощущение вольности, которое она неосознанно связывала с мнимым чувством свободы. Мебуки куда-то ушла, предположительно, заглянуть в госпиталь к отцу: он пришел несколько дней назад в себя, но выписывать его еще не торопились, а девушку не пускали, да и для госпожи Харуно с трудом сделали исключение. Сакуре оставалось только передавать теплые приветы и писать короткие записки, пытаясь пропитать их своей теплотой и искренней доброжелательностью. У нее было много вопросов, которые она твердо намеревалась задать, но пока что решила выждать некоторое время, позволяя Кизаши прийти в себя и, на худой конец, вообще дать ему понять, что значительно выросла с момента, когда они виделись в последний раз, и что той маленькой Сакуры больше нет. Недавно ей исполнилось шестнадцать, на исходе марта, но ощутила себя она на свой возраст только спустя пару недель. Сакура с трудом принимала эту мысль (цифра значила для нее больше в нынешнем положении) – старейшины скоро начнут требовать от нее выступлений перед публикой. Сначала попросят объявлять какие-то события, потом двигать какие-то предложения в народные массы, чтобы люди легче принимали реформы и новые законы. По деревне неприятно перешептывались, заставляя Харуно нервно теребить край платья и высоко поднимать голову в противовес собственной неуверенности, скорее себе доказывая, что она может быть сильной и смелой, не обращая внимания на резкие слова за спиной. Мать видела ее внутреннее смятение, но только посоветовала один раз не обращать внимания, предпочитая далее не трогать. Наруто успокаивал ее словами, что каждую певчую принимали так – неприязненно, с легкой опаской. Он делал это нечасто, если не сказать, редко, но все, что он говорил, Сакура запоминала очень четко, с силой запечатлевая в памяти такой образ Наруто, сильный, резкий, контрастный и непривычный, но от этого не менее завораживающий. Ей было странно видеть его таким серьезным, а голос – слышать тихим и приглушенным. Так или иначе, Наруто нравился ей любым, и она полюбила и эту его сторону. Ее дыхание на секунду застывало от слов в эти минуты, и Сакура старалась выключить все прочие звуки, или же жутко, отчаянно этого хотела. Такой глубокий, чистый голос, приятный. От него веяло рассыпчато желтым – странная ассоциация, но стоило прикрыть глаза ненадолго, как это обретало смысл. Харуно казалось, что ее окружают бесконечные пески жаркой пустыни, и стоит сделать неосторожный шаг, как тебя затянет куда-то глубоко. Мысли походили на жаркий бред сознания распаленной первыми чувствами девчонки, чьи глаза застилала плотная пелена. Впрочем, может она и была всего лишь влюбленной девчонкой? Сакуре не хотелось разбираться, ведь казалось, что те зыбучие пески могут обрести далеко не образный смысл. Она чего-то боялась, только не могла сформулировать, чего именно. Это было глупо, но Сакура ничего не могла с собой поделать. Смотрела в окно и заставляла себя дышать медленно, глубоко, приходить в себя и повторять: ничего не случится. Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо. Но каждый раз после подобной терапии что-то внутри продолжало настойчиво отвечать – «ни черта». Ничего не будет хорошо, никогда. Сакуре больше не снились сны, растворившись в мягкой тьме, выстлавшей сознание девушки. В последние дни приступы страха стали сильнее в разы. Поэтому Сакура решила отвлечь себя, дать отдых – позвала Наруто прогуляться. Вдвоем, без Саске. Конечно, так она была еще на шаг ближе к «пескам», но, находясь рядом со своим страхом, легче справиться, чем отсиживаться в одиночестве и успокаиваться, щедро сдабривая это жалостью к себе самой. Идя на встречу и копаясь в тревожных мыслях, Сакура чувствовала, как те самые мысли постепенно исчезают, а грудь заполняет тягучее, томное, сладко-болезненное предвкушение чего-то глобального. В их встрече с Наруто не было ничего особенного – они и раньше собирались вдвоем, а Саске всегда относился к их стремлению побыть наедине как к чему-то само собой разумеющемуся, со своим пониманием, которого не могла разобрать даже сама Сакура. Она была очень благодарна ему за это даже тогда, когда странные чувства к Наруто не были… такими (обычно на этом месте девушка делала ярко выраженный акцент, произнося про себя «такими» с некоторым усилием). Было немного прохладно. Сакура слегка пожимала плечами, пытаясь отвлечься от холода, но как только на горизонте появилась знакомая фигура, сразу стало теплее. Харуно мысленно протянула на языке момент, когда она скажет: «Привет, Наруто» – и резко проглотит окончание фразы, нужное или нет… «Я рада тебя видеть, а ты?»

***

— Рин, уверена, что тебе обязательно идти сейчас? Может, позже? — Я должна хотя бы попытаться. К чему тянуть? – Нохара, необычайно бодрая и возбужденная возникшей надеждой, посмотрела на него, мягко улыбаясь, неожиданно гармонично сочетаясь своей радостью и светом с размытыми красками закатного неба, испещренного алыми полосами, плавно перетекавшего в пастельно-оранжевый и светлевшего на своей кромке. Хатаке подумал, что по такой Рин он и скучал. Красивой, яркой, немного безрассудной, жившей в движении, олицетворявшей собой солнечные лучи. И правда, хуже бы не было. Но сейчас почему-то было страшнее не за Хокаге в случае неудачи, а за его спасительницу. Рин никогда не простит себе его гибели или своего поражения – сейчас, по крайней мере. Поэтому Какаши только оставалось верить в нее, и он верил даже больше, чем она сама. — Возвращайся скорей, – тихо произнес Хатаке, слыша спутанные слова заклинаний и знакомые шаги за спиной. Мебуки обещала зайти к нему, поэтому он спокойно обернулся и улыбнулся ей, решая спрятать обрывок сцены, свидетельницей которого та могла бы стать. – Счастлив вас видеть, Мебуки-сан. — Я тоже, – это действительно была Мебуки, несколько растрепанная, но счастливая и немного растерянная. – Я по тому вопросу о Сакуре, о котором вы хотели со мной поговорить. Вы думаете, что она готова? — Я в ней уверен, – Какаши кивнул, переключаясь на другую тему. Похоже, их разговор с Рин остался незамеченным. – Знаете, она… И в следующую секунду мелькнула катана. Глаза Мебуки распахнулись широко, выражая крайнюю степень ужаса. Какаши обмер на месте, не веря своим глазам. Лезвие меча обманчиво легко коснулось бока женщины, спустя несколько мгновений разрезая кожу и проникая глубже, достигая позвоночника. Госпожа Харуно пошатнулась, прижимая руки, замерцавшие слабым блеском, к ране, сильным ожогам, прошедшими вглубь тела, сильно уродовавшим и без того разорванную кожу. Мебуки рвано заглотнула воздух, встречаясь взглядом с Какаши, чьи глаза лихорадочно блестели, мысленно останавливая его, хотевшего кинуться к ней. Ее тело слабо пошатнулось, а затем она упала на землю. Какаши подумал, что сейчас все было, как тогда: тонкая женская рука на зеленой траве, кровь на ладонях, ее алые капли на стеблях цветов. И застывшие мертвые глаза.

***

Впоследствии Сакура плохо помнила, о чем они с Наруто говорили, что делали. События обрели четкость, когда она спросила его: — Кого ты любишь? Сакура не знала, почему решилась озвучить свои мысли. Может, потому, что было начало мая, под ногами мягко стелились свежие травы, веявшие ночной прохладой, может, потому, что на небе было много звезд. В их загадочном свете лицо Наруто, бледное в последнее время, казалось и вовсе мертвенно холодным мрамором,и глаза сверкали ярче любых огней, потеряв обыденный лукавый блеск, но сиявших, несмотря на это, куда сильнее обычного, неясным ей чувством, забытым когда-то. В глазах Узумаки мелькнула минутная тень страха, тут же исчезнувшая. Он изогнул уголки губ в подобии улыбки, слегка отворачиваясь и срывая цветок со стебля. Наруто протянул ей василек на ладони, пряча глаза. Сакуре казалось, что это был лучший ответ. Ее сердце ускорило бег, и она коснулась руки Наруто, медленно приближая его к себе и прикасаясь тонкими пальцами к подбородку, заставляя поднять глаза. Харуно поймала себя на том, что даже не была удивлена – странно. Но это волновало ее в последний момент. Она робко поцеловала Наруто, запечатлевая на его губах невесомое прикосновение, скользя ладонью по его плечу. Наруто ответил, чуть помедлив, спонтанным рывком топя глубоко в себе какие-то слова, важные ли, нет, прикрывая глаза и легко опуская свою ладонь ей на талию. Приятное прикосновение сквозь легкую ткань прошлось по коже мелким зарядом внутренней дрожи, сменившейся ликованием. Сакура знала, что не будет отстранена, теперь понимая все. Наруто всегда ее любил, и той самой «девушкой в его жизни» была она сама. Он неуверенно перехватил ее губы, скользнул указательным пальцем по изгибу позвоночника, окончательно принимая инициативу на себя. Узумаки подался вперед, все требовательнее целуя ее. Харуно потянула его за собой на траву, чувствуя, что у нее голова идет кругом. В этом поцелуе было все, прошедшее невидимым пульсом в телах: и боль, и обида, и недосказанность, и отчаяние, – и любовь, пожалуй, было единственным, что сюда не подходило. Наруто целовал ее иначе, чем она представляла: была рассыпчатая, размытая нежность, закрывавшая собой четкую страсть, смятыми контурами рисовавшую очертания этого поцелуя и их любви. Ни ее, ни его, их. Сакура чувствовала сбивчивость, глубокую, сильную привязанность в этом поцелуе, юношескую запальчивость. Она любила впервые и толком не умела, но теряя саму себя в этом поцелуе, неожиданно поняла, что ей бы хотелось растянуть этот момент на несколько вечностей, забыть обо всем, растворяясь в пучине бездны, отрешенности от мира, создавая свой: для нее и Наруто. И все оборвалось так же, как и началось. Резко, неожиданно, без предупреждения. Тонкой полосой огня на руке, запоздалой, расплывчатой болью. Наруто смотрел на нее долгим взглядом, а затем в его пустых глазах мелькнуло звериное, нечеловеческое отчаяние и боль, которую Харуно не могла понять. Голубые глаза приобрели цвет глубокого синего сапфира, словно радужку укутали темными полупрозрачными лентами, утягивая за собой светлый, трепетный и легкий оттенок, заменяя его мрачными тенями прошлого, отразившегося в этих знакомо-чужих глазах. — Сакура-чан… – по надломленному голосу были слышны ноты зарождающейся истерики, а в глазах блеснули слезы. – Прости меня. Наруто бессильно уткнулся в ее плечо, неровно дыша и всхлипывая. И только сейчас Сакура поняла, что на ее предплечье лег глубокий тонкий порез, сочащийся кровью, тут же отдавшийся сильной болью.

***

А в это время в госпитале сердце Хокаге замедлило свое биение.

Надежда умирает последней.