Истории ненаписанных песен

— Я вылечу… – тихо сказала Сакура немного ослабшим голосом, отстраненно чувствуя, как сильно и вместе с тем осторожно прижимает ее к себе Наруто. Словно боясь ранить, как… это было сейчас? Харуно отказывалась верить в это. Наруто не мог, просто не мог ранить ее! Он же не может причинить боль. Пальцы Узумаки напряглись на секунду, чуть сжимаясь на ее спине, затем поднимаясь к плечу раненной руки и робко касаясь, будто надеясь, что прикосновение облегчит боль Сакуры, которую та старалась спрятать в глубине себя. — Я не должен был этого делать, – подавленно и отрывисто произнес Наруто, необычайно глухо для его голоса, хрипло, словно волк, который отчаянно пытался сдержать рвущийся наружу гулкий вой в пору полнолуния. Сакура промолчала и коснулась кровоточащей раны рукой, залечивая ее тихим шепотом заклинаний и нежным зеленоватым светом на кончиках тонких пальцев. Кровь тут же покорно остановилась. Края раны болезненно заныли, но вскоре неприятные ощущения отступили, оставляя лишь странное ощущение чего-то мокрого на коже. — Все хорошо, – сказала Харуно уверенно, пытаясь ободрить Наруто, впервые больше, чем себя саму. Впервые она видела Узумаки разбитым, поверженным. Не просто расстроенным, погруженным в печальные мысли, а изломанным, измученным, потерянным. И даже уже не Наруто, которого она так привыкла знать. Она буквально спустя считанные секунды забыла о ране, переключив внимание на парня, куда охотнее думая о причинах его настроения, вовсе не о ране на руке. Это не более, чем пустяки. Не то, чего она не смогла бы вытерпеть. — Нет, Сакура-чан, – Наруто даже сейчас звал ее так по-детски, немного наивно, но от этого Сакуре стало немного теплей. Он отстранился и неловко помог ей сесть, избегая пересекаться с ней взглядами. Он упавшим голосом произнес: – Я так надеялся на то, что смогу преодолеть это, но все оказалось так глупо и напрасно… И мне не хочется давать тебе обещаний, которые не смогу сдержать. Он горько усмехнулся, вспоминая тот отрывок своей жизни, свидетельницей которого не так давно стала Сакура. И в ней прочно засело впечатление, что он делал это не случайно. Слова были будто заученными, пустыми и представляли собой явно не то, что хотелось слышать. В голову сочились первые догадки, образуя собой пазл, которому неизбежно не доставало важных деталей. — Я имею право знать правду, – тихо сказала она, прижимая к груди неплотно сжатую в кулак ладонь и смотря на васильки, неожиданно оказавшиеся под ее головой. Кажется, ее мир и вправду замкнулся на Наруто. — Хорошо. Наруто согласился удивительно легко. Похоже, он знал, что этот разговор так или иначе произойдет. Узумаки коснулся пальцами рубашки, судорожно став расстегивать пуговицы. — Я расскажу, – немного поколебавшись, он расстегнул последнюю, распахивая края рубашки, под которой были намотаны бинты на голое тело. Сакура не удивлялась и не смущалась, будучи более сосредоточенной на том, что ей предстояло увидеть. Наруто снял рубашку, развязал узел и, нащупав край белой полоски ткани, начал неторопливо разматывать ее. Сакура внимательно наблюдала, не решаясь сказать ни слова. — Ты должна иметь представление, что я такое, – бинты покорно опали на землю, а Наруто повернувшись к ней спиной, указал на лопатку. Сакура потеряла дар речи, ощутив, словно ее ударили чем-то тяжелым. Она сглотнула, касаясь пальцами окружности рисунка на его спине, от которой отходили мелкие черные линии, густо оплетавшие спину и заходившие своими концами на шею. Самодельная, фальшивая печать, сейчас готовая окончательно дать треск и выпустить наружу силу владельца. — Даже если и так, для меня ты останешься моим Узумаки Наруто, что бы ни случилось, – она прикусила губу, чувствуя, как эти слова напряжением оседают в воздухе.

***

В истории жизни Наруто не было ничего обычного, или же наоборот, выдающегося. Ребенком остался сиротой, небольшую, хоть и процветающую деревеньку – его родину – разрушили набегами местные кочевники, стаей стервятников обрушившиеся на ослабленный Водоворот, в тот момент переправлявший своих бойцов в Коноху, готовясь к объединению с ней. Деревни давно связывали торговые отношения, они помогали друг другу справляться с нападениями врагов, а их последние послы – Намикадзе Минато и Узумаки Кушина, заключившие брак и прославившиеся своими подвигами – стали символами единства и верности. Рождение их первенца, коим Наруто и был, приняли с восторгом в Водовороте. Он рос, не зная горя и одиночества. У него были друзья, любимая мать и часто пропадавший на работе отец, приход которого всегда был всплеском счастья в детской душе, ученики отца, молодые, красивые, такие сильные! Они были первыми, в чьих глазах он увидел печаль. Рин, Какаши и Обито – последнего он помнил уже не слишком хорошо, лишь общий образ. Вечно взъерошеные волосы угольного оттенка, черные, как у Саске, глаза и влюбленный взгляд в сторону Рин. Они были в составе отряда из Конохи, посланного на помощь Водовороту, откуда из всех вернулись лишь Нохара и Хатаке. От рук одной из самых сильных группировок, нападавших на деревню, Рин частично сорвало печать редким запретным заклинанием одного из врагов, а попавшему под горячую руку Наруто, тогда едва стоявшему на ногах в шоке от жестокой гибели родителей, снесло неустоявшуюся, недавно поставленную печать напрочь, высвободив древнюю кровавую силу, долгое время тщательно спрятанную в старых символах, сокрытую в телах каждого ради общего людского блага. Впоследствии она, вместе с выжившими учениками отца, стала последним, что обратилось в его жизни связующей нитью между родными, мертвым Водоворотом и жестокой, пугающей реальностью, которую он отчаянно не желал принимать, отгораживаясь от мира сильнее, в попытке подавить в себе бушующую силу, требовавшую крови и его рассудка, ставшего раз и навсегда последним, что он хотел потерять. Наруто панически боялся причинить кому-то вред, больше всего Рин и Какаши. Потом появились Саске и Сакура, и вместе с ними – новые поводы оставаться в уме и здравии. Жгучая ненависть к себе лечилась их обществом, но едва они уходили, как он чувствовал, что его разрывает изнутри. Сила просилась наружу, умоляла позволить облегчить боль чужой кровью на руках. И ничего не оставалось, кроме как глухо выть, забиваясь в угол комнаты, и не слышать криков, стука в дверь от Какаши, мольбы от Рин. Она была единственной, кто его понимала, но ей повезло больше: ее печать сорвало наполовину, но жгучее безумие все равно стояло на одной грани с ней, грозясь сорваться с цепи. Она ушла вскоре после драмы в Водовороте. Какаши злился, окончательно сломанный произошедшим. На его голову свалился маленький Наруто, и это было единственным, что не позволило ему захлебнуться в депрессии. Хатаке каждый раз напоминал себе, что это сын Минато-сенсея, да и чего там – мальчик сам был ему словно родным. Какаши тщательно промывал раны, нанесенные Наруто, не говоря ни слова. Только спустя несколько лет он понял, что он был последним, кто не понял поступка Рин, а Наруто понял первым. Наруто держался на фальшивых печатях, накладываемых Какаши, чтобы помочь ему справиться с силой внутри. Печати невыносимой болью ложились на кожу, жгуче жаля и иногда оставляя шрамы. Какаши долго бился, пытаясь добиться эффекта, который в конечном итоге был получен. Главным правилом стало – не пользоваться силой, которой он обучился, не имея контроля. Наруто нарушил правило несколько месяцев назад. Ради Сакуры. И нисколько об этом не жалел. Он любил ее и был готов даже снова ступить на путь страданий, которые впервые унялись за долгое время. Он хотел спасти ее, он не желал причинить ей вред, как в свое причинил Саске, как разрушил их дружбу неосторожным всплеском силы. Но сейчас, единственным, что Наруто понял, было одно – желая спасти кого-то от разрушения, он непременно становился на грань другого. Он оставался монстром.

***

Сакура низко опустила голову. Наруто опустил многие детали своего прошлого, и давить на него ей не хотелось, несмотря на то, что ее обуревало жгучее желание тесно обхватить Наруто за плечи, посмотреть в глаза, заплакать, закричать, хоть как-то донести ему: она может это знать. Она имеет право понимать его полностью, как он ее. Харуно потупила взгляд в землю, медленно дыша, обрабатывая полученную информацию. Почему она не может ему помочь, когда это так важно, а лишь является катализатором той боли? На глаза просились слезы, но Сакура изо всех сил сдерживала себя. Неизбежно накатывало осознание: ни о каких «вместе», о которых она могла подумать в дальнейшем, не могло быть и речи. Никакие увещевания не убедят Узумаки в том, что продолжение их отношений возможно, несмотря ни на что. Даже если ей и все равно на препятствия, что встанут на пути, не позволит Наруто, которому ее просьбы причинят лишь лишние мучения. Он… любит ее и никогда не простит еще хоть одну рану на ее теле, даже если она перенесет ее, даже не издав стона боли. Харуно сполна вкушала терпкий вкус разочарования, дегтем стывший на языке. Сакура подумала опустошенно: неужели ей уже никогда не испытать тех чувств, что окутали во время поцелуя с Наруто? Почему все, что было сегодня, обязано быть закинуто в дальний ящик с клейкой запиской на ручке «никогда»? Харуно бездумно коснулась своих губ подушечками пальцев, не замечая, что этот жест не укрылся от Наруто, уже резво застегивающего рубашку. Вздрогнув, он прикрыл глаза, пытаясь поймать хоть на секунду легкое дыхание ветра на теле, в попытке дождаться от него облегчения. — Знаешь, Наруто. Сакура произнесла это ни тихо, но и ни громко – спокойно, размеренно, будто ничего не было, будто она готова стереть произошедшее из их памяти. В округе пролилось молчание, а затем Харуно резко подняла глаза и немного жестоко сказала: — Если ты обречен на одиночество, – снова пауза, и Наруто резко открыл глаза, недоверчиво смотря на нее, чуть прищурившись, будто на свет после долгой тьмы, – то я хочу разделить это одиночество с тобой. Я знаю и понимаю, что ты не позволишь мне быть с тобой, но… позволишь хотя бы просто быть рядом? Она наклонилась к нему и нежно, но коротко поцеловала, тут же отпрянув в страхе, что он сам отстранит ее.

***

Саске убеждал себя: он в порядке. Учиха сидел на поваленном дереве, исподлобья смотря на небо и стараясь не пересекаться взглядом с тонким белым конвертом, стараясь не думать о том, что буквально несколько минут назад увидел отца. Внешнее, хрупкое и одновременно нерушимое спокойствие давало первые трещины, выдавая волнение в плотно сжатых в замок руках и нарочито медленном дыхании, тихим шепотом, растворяющимся безызвестно в воздухе. А внутри Саске трясло крупной дрожью. Его мир переворачивался, надрывно скрипел, тесня свои рамки. В голове крупным планом вырисовывались глаза отца, холодные, пустые, такие же, как и у него, а в ушах звучали его слова, ядом впитывавшиеся в кожу. Ненависть в груди полыхала ярче обычного. Он посмел явиться к нему, начать говорить о брате, великих целях, манить к себе аки змей-искуситель, так искренне и наивно веря, что достаточно только позвать его, Саске, своего сына, благополучно отпущенного месяца назад, и потребовать возвращения только потому, что ему так захотелось! «Отец бросил меня, – мучительно скандировал внутри себя Учиха, еще сильнее сжимая руки, – он бросил еще до моего ухода, ему никогда не было до меня дела, так как же он смеет заявляться сейчас?» «Саске, ты должен четко и ясно помнить свой долг перед кланом. Не этому ли учит нас жизнь? Мы готовы принять тебя, обогреть». «Да катилась бы к черту такая жизнь», – зло, но уже без гнева подумал Саске. «Думаю, тебя заинтересуют кое-какие подробности, изложенные в письме, – с этими словами Фугаку легко опустил белый конверт на то самое место, где оно и сейчас продолжало находиться нетронутым. – Остынь. Я никогда не был обязан нянчиться с тобой, как с ребенком…» Даже когда я был ребенком? Фугаку ответил недолгим молчанием, прежде чем все же соизволил заговорить: «Я никогда не понимал твоей излюбленной привычки вспоминать старое. Твое прошлое не имеет никакого отношения к настоящему. Твой талант – теперь общее достояние клана, и я научу тебя зажигать в глазах огонь шарингана, покажу то, чему тебя никогда не научит этот шарлатан Хатаке…» «Я твой сын. Но тебе куда важнее моя сила, чем я сам, – Саске почему-то вновь стало горько. Он сделал некоторое усилие, чтобы произнести следующее: – Уходи». «Ты так или иначе вернешься, Саске» Учиха досчитал до десяти. Письмо нужно открыть обязательно, там может быть важная информация. Саске одеревеневшими пальцами вскрыл конверт и вытащил тонкую бумагу, невесомую и практически не ощущавшуюся. Почерк отца вырисовался перед глазами, четкий, резкий, аккуратный, так и кричащий о его натуре педанта. Но чем дальше Саске читал, тем больше перед глазами иероглифы откровенно плыли. Пальцы сами сильно-сильно сжали лист, чуть смяв его и оставив небольшие заломы. Саске подскочил с места, запихивая в карман наспех сложенный надвое листок. Нужно было найти Наруто и Сакуру.

***

Защитное заклинание соскользнуло с Рин, словно тонкий невесомый шлейф. Жадно втянув в себя воздух, она подумала, что через несколько минут тут будут воины, которые потащат ее на допрос. Нервы сдавали, а накатившая усталость грозила лишить чувств. Рин всхлипнула, наскоро вытирая слезы с щек, и наклонилась к телу Хокаге, находившемуся на грани между жизнью и смертью. Руки неприятно закололо, но Нохара закусила губу, призывая себя к решительности. Она сделает все, что только в ее силах.