Истории ненаписанных песен

Дождь, до того времени несколько утихший и касавшийся тела только редкими, но крупными каплями, с новой силой полился с неба. Сакура быстро поправила широкий капюшон темно-серого плаща и шагнула по мокрой, грязной земле, которая отдалась противным глухо-плещущимся звуком под ногами. Слабо голубевшее небо заслонил сонм матово-серебристых туч, темневших на нем размытыми краями. Было ли это оно, ослепительное и высокое небо Конохи, или же лишь жалкая ему замена? Был ли тот Наруто, которого она видела перед собой последние годы, настоящим? Или лишь копией, которую, впрочем, язык не поворачивался назвать жалкой, ведь Узумаки по-настоящему возмужал – это был бы грех не признать. Высокий рост, широкие крепкие плечи, сильные руки, глубокие синие глаза, потерявшие свой беззаботно легкий оттенок, а вместе с ним – тепло и свет, струившиеся сквозь них. Если раньше глаза Наруто навевали Сакуре четкие ассоциации с летним небом, то ныне – лишь с талым льдом озера. Осмотрев потрепанных, хмурых, но все же практически невредимых бойцов, Сакура залечила мелкие повреждения и спросила, есть ли еще какие раны, которые скрыты от нее. Воины дружно возразили, а Наруто скомандовал: — Можете идти. Я сам поговорю с Сакурой-сан. Чертово обращение в который раз болезненно резануло слух, заставив Харуно несильно вздрогнуть и помрачнеть. Наруто все же редко так ее называл, поскольку формальности были излишни: все члены отряда Узумаки небеспочвенно подозревали, что их отношения далеки от того, что разрешалось видеть остальным, и слегка насмешливо, однако все же по-доброму улыбались. Конохомару даже как-то вслух назвал Сакуру девушкой Наруто. Помнится, тогда все затихли на секунду, уставились на них, а у Харуно на щеках вспыхнул жаркий румянец. Наруто что-то нервно пробормотал, а потом все разразились веселым смехом. Даже сама пара рассмеялась над самими собой и своей нелепой реакцией, забыв обо всем, что между ними произошло. Конохомару как раз погиб вскоре после этого вечера. — Проводишь меня до госпиталя? По дороге все расскажешь, – спокойно, почти холодно предложила Сакура. Наруто покорно кивнул, неторопливо подходя к ней. Девушка не отводила глаз от него, смотрела так, словно хотела что-то сказать, но никак не осмеливалась. Сакура в который раз душила в себе разочарование оттого, что он такой. Что Наруто больше не улыбается, потому что этого хочет, или потому, что радует погода за окном. Теперь он выдавливает дежурную улыбку, сочащуюся ядовитой фальшью, которую Сакура впитывает, как губка, мучается, хочет забыть до боли, до жгучего отчаяния, но не говорит ни слова. Она больше не бежит меж колосьев ржи, не поет среди них песни. Сакура дарит их умирающим в госпитале, больным, детям, зачастую сиротам, которые жмутся к ней, как к последней надежде, пока Харуно клянется, что их маму найдут. Рвется на поиски, ползает, обыскивая груды окровавленных тел в попытке найти что-то живое, обыскивает госпиталь, пытается узнать идеализированное описание в изуродованных лицах измученных женщин. Когда поиски летят прахом, не выдерживая натиска правды, Сакура пытается выдавить из себя слезы, выдохнуть более вымученно, чем обычно – выразить то, что рвет изнутри, вернуть забытые эмоции, упокоенные под землей вместе с матерью и Какаши. Наруто понимает ее, понимает и то, что слова ничего не облегчат. Он ждет, пока кто-то сорвется, пытаясь не думать о том, что слезы никого не вернут, а бессмысленные всплески эмоций лишь вносят в жизнь короткую, хрупкую анестезию, после которой все возвращается с удвоенной силой. Старается говорить себе, что скоро будет проще, что вот, еще одна битва, и они разнесут предателей в клочья! Узумаки твердит это как молитву, на самом деле ни разу не побывав в храме. Он убивает, марая клинок в крови, перерезает горло кому придется. Только пусть никто не ускользнет, ни один из этих выродков Учиха, ни один! Наруто не жалеет, убивая одного за другим. Его глаза алы, а разум покрыт пеленой, которая проясняется лишь для того, чтобы случайно не ранить своих. Он не чувствует боли, хотя потом не может подняться с постели, когда стихает состояние аффекта. Узумаки остается повторять, лежа под тонким пепельным одеялом на койке больницы, повторять, что он не убийца, что это все – стечение обстоятельств. И неважно, что сам знает, что стечение обстоятельств давно перестало быть таковым, и что им движут не одни возвышенные идеалы защиты родного края, а собственная жажда крови, мести и поглощающая в нем человечность ненависть. Он делает своим лучом света Сакуру, хранит ее образ, думает о ней и когда больно, плохо, и когда хорошо; когда все утихает, он видит в своих образах очаровательную девочку-певчую, которая ведет их с Саске по лесу, говорит с ним о травах. Он помнит ту Сакуру, которая еще не забыла, что такое обнимать мать по утрам, петь песни о белых волках, девушку, которую тайно поцеловал у озера, легко коснувшись губ, тут же отстранившись, короткие розовые волосы, василек в ее руках, снова ее губы. Наруто хотел помнить и знать, что она была такой, что она – такая. Но сейчас она стояла перед ним другой – с холодом в глубине насыщенных зеленью глаз, сейчас казавшихся неживыми, с неровными прядями волос, обрамляющими бледное лицо, той, чью хрупкую, почти невесомую фигуру прячет этот грубый, старый серый плащ. Она почему-то кажется Наруто зыбкой, прозрачной, нереальной, готовой осыпаться ворохом осенних листьев или растаять мартовским снегом, но он знает, что она никуда не исчезнет, что она тут, рядом. Внутри нее исчезла слабость, жалость сдавили прутья клетки. Сакура другая, и никуда не уйдет: внутри стальной стержень, пружины, ни одной лишней вещи, и она никогда не остановится потому, что в ней слишком мало ее самой. Сакуре больно, но она теперь не подаст сигнала, не выдаст себя рваным прикосновением, вздохом. Ее уничтожило разочарование, а Наруто – ненависть и отчаяние, которое она, впрочем, разделила. Сакура больше не принадлежала себе, она отдала свою душу Наруто, его пропитанным пустотой чертам и побелевшей коже, шрамам по всему телу и безумию. Она видит, что он сломился, обратился пеплом и восстал… но снова жить так и не начал – стал отражением безразличия и утерянного цвета их душ, символом зари оборванной войной юности и предательства. — Мы наткнулись на Саске и пару человек из клана. Они что-то вынюхивали, осматривали, как крысы, – брезгливо произнес Наруто, чуть понизив голос. Он равнодушно отводит глаза от Сакуры, идя с ней шаг в шаг, специально медлительно. Харуно же, замечая это, едва улыбается, касается пальцами его руки на короткие секунды, чуть сжимает и отстраняется. Тут же сбрасывает невесомый флер беззаботности и спрашивает: — Вы подрались с ними? — Нет, не успели. Только Киба сделал выпад, Саске увел их. Все очень странно было, – отрицательно покачал головой Наруто. Тревога внутри отступила на несколько шагов. С одной стороны, отряд в порядке, никто не пострадал, да и лишние стычки с Учиха им ни к чему, но с другой стороны, что же так внутри неторопливо грызло его, царапало предостерегающим страхом? Дурные предчувствия? — Преследовать не пытались? – Харуно прикусила нижнюю губу, пытаясь сосредоточиться. Действительно, странно. Учиха обычно не упускали шанса предпринять участие в какой-нибудь битве, нанести урон Конохе, какой бы это не коснулось области. Будь то провизия, сражения – неважно. Они цеплялись за любую возможность. И Саске, как ни было то обидно или больно, тоже. — Нет. Они исчезли очень быстро, так что мы ничего не успели сделать. Сакура глубоко вдохнула, на секунду прикрывая глаза. — В таком случае сделаем как обычно – сообщим нашим быть начеку. Наруто промолчал, отвернув голову в сторону, но Сакура знала, что теперь это значит немое согласие. — Как дома? – негромко спросил он после пары минут воцарившегося молчания. — Как обычно. Пусто. Отца я не вижу третий день, на могиле матери не была месяца два. Надо зайти, – Сакура ответила тихо, приглушенно. Она не любила обсуждать тему своего дома с кем-то. Наруто был единственным, кому она позволяла задавать ей такие вопросы, поскольку он единственный человек, от кого они не вызывали отторжения. — Можешь переночевать у нас, – предложил, внимательно заглянув в ее лицо, Наруто. — Я последнее время за малым у вас не жила. К тому же, есть дела кое-какие… Надеюсь, сегодня отец придет, так как мне нужно обсудить вопросы, касающиеся клана. Я не могу принимать решения без него, знаешь… — Почему бы ему не переписать управление на тебя? Он ведь все равно ничем не занимается в нем! Только тебя изводит! – зло бросил Наруто, гневно смотря вперед и стискивая зубы. — Наруто! – взвилась Сакура, посмотрев на него немного обиженно, раздраженно. – Он мой отец, и я не могу… — Сакура-чан, – Наруто терпеливо вздохнул, считая до десяти, но все же неизбежно заводясь, – делами в клане заведуешь ты, не так ли? — Да, но… — Не «но»! Тебе будет так легче. Разве Кизаши не намекал тебе, что дела клана переложены на тебя? Так почему же он не перепишет его на тебя? — Он еще будет им управлять, – Сакура растеряно пыталась дать отпор, но не могла: аргументов у нее не было. Наруто схватил ее за плечи и развернул к себе, заставляя смотреть прямо в глаза: — Если ты все еще жалеешь его – не надо. Фраза цепко тронула за живое, попадая по самому больному, что крылось внутри. Сердце Сакуры гулко стучало в груди, удары казались ей громче протянувшегося молчания. Харуно еще раз приготовилась повторить фразу, цепляясь за нее, как за защитный механизм, с помощью которого она предпочитала укрываться от подступающих проблем. — Наруто… – гневная тирада внутри оборвалась на полуслове, задохнувшись на последнем слоге имени Узумаки. Сакура подумала, что очередное «он мой отец» сейчас как минимум прозвучит нелепо. Харуно проглотила фразу, и та комом застыла в горле. Сказать нечего. Ветер подул сильнее обычного, норовя скинуть капюшон с головы. Сакура растерянно отвела взгляд и произнесла: — Я подумаю над этим, – она сделала над собой некоторое усилие и произнесла: – Ты прав. Наруто шумно вздохнул и улыбнулся уголками губ, ободряя одним своим взглядом. — Прости, что давлю на тебя… Но мне не хочется видеть, как ты переживаешь на этот счет. Я поддержу тебя, с какими ты бы не столкнулась трудностями, ты ведь знаешь об этом. Сакура поймала его мимолетную улыбку, чувствуя себя немного увереннее. — Конечно, знаю, – как и знала то, что если она захочет принять пост главы клана, возможно, будет вынуждена выйти замуж, и явно не по любви. А то, что Наруто никогда не согласится занять место у алтаря с ней рядом, она знала лучше всего другого. — Мне нужно в госпиталь. Идем?

***

— Мам, а расскажешь мне сказку перед сном? Маленький Наруто был ребенком смышленым и болтливым – слова только и сыпались, когда он открывал рот, а заставить его замолчать – миссия не из легких. Кушина мягко улыбнулась, поправляя рассыпчатые золотистые волосы сына, смешно топорщившиеся в разные стороны. Лучше сразу сдаться, чем удалиться из его комнаты без сказки на ночь, иначе весь мир охватит непостижимое горе и обида. — Конечно, – Кушина вздохнула, замечая, как вальяжно устраивается на постели Наруто, подпирает ладонями подбородок, опираясь на них, да выжидающе на нее смотрит. Узумаки-химе присела на стул около кровати мальчишки и, сложив руки на ее изголовье, прислонилась к ним головой и спросила: — Я рассказывала тебе сказку о хвостатых зверях? — Да, мам. Неделю назад, – Наруто задумчиво посмотрел в потолок, а затем воскликнул, довольный своей мыслью: – Ты тогда еще мне пообещала, что расскажешь о великих волшебниках! Кушина чуть усмехнулась и обвела указательным пальцем контур полоски на щеке Наруто, начиная свой рассказ глубоким, даже распевным голосом: — Это не совсем сказка. Знаешь, Наруто, многие ее не знают, но у нас, в Водовороте, она чтится испокон веков. Кто-то скажет, что она вымысел, но запомни, что это не так. Юный Узумаки задержал дыхание, прислушиваясь к словам матери, так важно серьезным. — Когда-то на наших землях жили удивительные люди: они были умны, мудры, красивы, сильны. От одного движения их руки появлялись реки, взвывал ураган в степях, вспыхивали великие пожары и восставали горы. Говорят, они и придали нашему миру такой облик, который сейчас нам представлен. Они жили племенами, вдалеке от простых людей, земных, которые не имели никаких сил и жили мирно, спокойно. Кушина сделала небольшую паузу в речи. — Со временем, оба мира пошли на контакт, объединившись: у волшебников стала резко падать рождаемость в виду частого смешения крови и браков внутри кланов, в то время как люди не имели с этим никаких проблем. Маги показали земным удивительные тайны, лечили от самых разных болезней, спасали от засух и пожаров. Их приняли и полюбили – люди стали вступать с ними в браки, на свет появились первые дети. — И все у них было хорошо? – нетерпеливо спросил Наруто, которого настораживал такой миролюбивый и спокойный ход истории. — Было хорошо, – задумчиво поправила Кушина. Наруто коснулся руками красных волос матери, спускавшихся до края его кровати. Они рассыпались в пальцах, оставляя ощущение шелка и ушедшей зари. Наруто всегда сравнивал алые пряди матери с рассветом, ярким, но не кровавым. – Браки между волшебниками и простыми людьми быстро распространились, став массовыми. Говорят, такого скачка прироста населения никогда и не бывало позже. Их дети росли добрыми, улыбчивыми, послушными, природа одарила их необычными дарами, знаками внешности, необыкновенной, невиданной люду красотой. Некоторых звали посланниками небес: так их любили, так ими дорожили. Кушина грустно усмехнулась. — Детям исполнялось пять – их учили колдовству. Сначала все было хорошо до поры до времени: юные волшебники без труда выполняли сложные заклинания, использовали такую силу, как и у их родных. Но время проходило, и люди начали замечать, что магия шумно заколебалась вокруг: дети жаловались на головные боли, плакали, их сила обрушилась на стены, земли – вспыхивали массовые пожары, разливались реки, затапливая поселения и пахотные поля, воздушные клинки водружались в чужие тела. Сначала дети пытались держать свои способности под контролем, но потом массово начали терять рассудок. Воцарился хаос. — И что сделали волшебники? – тихо спросил Наруто, заглядывая в затянутые пеленой раздумий глаза Кушины. — Сначала они были в панике, ведь дети были неуправляемы, убивали каждого, кто попадался им на пути. Разруха захватывала все большее и больше количество деревень, и на протяжении двадцати лет все были вынуждены скрываться от полчищ обезумевших полукровок. Долго пытались их исследовать, пока не отловили одного, в возрасте девятнадцати лет. К двадцатому году своей жизни его силы пошли на спад, но затем возросли вновь в огромном объеме – после он умер. Такие случаи повторялись и повторялись, и тогда было начато изобретение печатей. Клан Узумаки вывел первые – с использованием огненной и лечебной магии. Самые новые образцы печатей легли на двадцатилетних полукровок, а потом была изобретена и самая новая печать, для детей пяти лет. Ее стали ставить на каждого ребенка, и тогда все утихло – вновь возобновилась жизнь, и сильно прореженное население земных сравнялось с магами. Со временем расы окончательно смешались – сейчас ни на кусочке земли нет чистого мага или человека. Печати продолжают ставить, таким образом поддерживая порядок в нашем мире. — Мне тоже сделают такую печать? – аккуратно поинтересовался Наруто. – Я никого ведь не трону, да, мам? — Конечно. Все будет хорошо, ведь то время в прошлом…

***

Сакура резко очнулась, подскочив на стуле. Она в очередной раз уснула за столом, разбираясь в бумагах. Ей в очередной раз снилась сказка, пересказанная Наруто, повторяясь до мелочей: Сакура знала ее наизусть, даже сама того не желая. «Она так и сказала: “То время в прошлом”… Хорошо, что мама не знала, кем стану я». Тогда Наруто закончил разговор на этом, отвернулся и долгое смотрел куда-то в сторону, а Сакура не знала, что сказать. Харуно была измучена собственным бессилием, невозможностью ему помочь хотя бы словом. Она в очередной раз сжала руки до боли, крепко зажмуривая глаза и ежась от холода: из открытого окна подул свежий ночной ветер, а тонкая шаль соскользнула с нагих плеч. Сакура открыла глаза и пустым взглядом уставилась в документы, без особого успеха силясь что-нибудь прочесть: буквы расплывались в тусклом свете лампы, и усталость давала о себе знать. Стоило ей оторваться на секунду от осточертевших бумажек, чтобы потереть глаза, как на улице зазвучал протяжный звон колокола. Харуно глухо простонала, утыкаясь лицом ладони. Учиха снова напали.