Истории ненаписанных песен

Лезвие воздуха легко легло на укрытое плащом плечо, разрезая ткань и касаясь кожи, мышц тесно-тесно, с глухо-скрипучим звуком раздирая плечо незнакомца, что глухо взвыл, отшатываясь от неожиданности. Кровавая полоса очертилась на груди врага, слабо окрашивая бордовым оттенком, слабо различимым на черной материи. Сакура стояла, не в силах пошевелиться от ужаса. Наруто делал это, даже не поднимая меча. Алые глаза смотрели с ненавистью, что пропитала всего Узумаки: манеру держаться, обманчиво расслабленные плечи, злобную, безумную улыбку, застывшую на губах. Лезвие катаны же источало убийственный холод, не сочетаясь с горячими, обжигающими эмоциями. Те травы, что попали под прикосновение остро заточенного, заряженного энергией белоснежно слепящего клинка, жухли и чернели. Закрывающийся бутон одного цветка накренился и упал на землю, растворяясь среди хрупких трав серым порошком пепла. Дрожь шла по позвоночнику, методично надавливая на нервы и разрезая любое ожидание короткой тишиной. Люди молчали, природа говорила: ухал филин, капала кровь, рассыпались травы. Дыхание Наруто было спокойным, но глубоким. Саске смотрел вокруг обезумившими глазами и пытался сглотнуть ком в горле. Сакура слышала все звуки и пыталась не закрывать глаза, одновременно пытаясь себя разубедить, повторяя, что если она моргнет, ничего не случится. Все уже случилось. Харуно прикрыла веки и ощутила кожей волну нового удара с их стороны. Девушка открыла глаза, чтобы увидеть последствия второго удара, пошедшего наперекрест с предыдущим – очередная кривая рана, только более рваная и смазанная. — Он из Учиха. Эта заклинание называется «Глазами демона», – шепнул откуда-то севший голос Саске. – Мы не сможем увидеть его лица, чувствовать его следов, пока не разорвем его цепь. — Цепь? – непонимающе спросила Сакура, не понимавшая ни одного слова. — Суть «Глаз демона» состоит в том, что использующий их разрывает свою печать, а высвобождающийся поток сил пускает под заклинание, образуя соединение цепи. Она позволяет удерживать контроль без труда, но рано или поздно силы заканчиваются, заклинание поглощает тело и абсолютно всю магическую энергию. И она не восстанавливается, – тихо, быстро и немного путано объяснял Саске. Огненная сфера полетела в их сторону. Сакура выставила перед собой меч, создавая плотный щит из земли, заслонивший их троих непреодолимой стеной. Наруто неодобрительно зарычал, но остался стоять на месте, лишь принимая боевую стойку и поднимая с земли меч. Похоже, он действительно мало что понимал из происходящего. — Как… не восстанавливается? – сдавленно спросила Сакура, скрипя зубами и пытаясь удержать навалившуюся на нее атаку. Наруто легко проломил земляную преграду изнутри мечом, сделав только небрежное движение острием вверх. Сакура с вскриком упала, прижимая руки к груди, опустошенная после резкого перенапряжения. — Заклинание поглощает центр энергии внутри пользователя, а закончив с ним, уничтожает сами жизненные системы организма. – Саске опустился немного к Сакуре, подавая ей руку и помогая подняться. – Это медленная, мучительная смерть. Плата за могущество и силу. Саске замолк, заслышав очередной утробный рык Наруто. Он поднял меч к небу, опуская голову. Пыль, мертвая, жухлая трава поднимались вверх, закручиваясь вокруг Узумаки, словно охватывая кольцами урагана. — О, нет… – простонал Саске, крепко, до боли сжимая в руках меч…

***

— Сакура! Сакура! Тьма перед глазами Харуно постепенно рассеивалась, оставляя лишь чувство, что тяжело дышать. Блеск света, увиденный перед уходом на дно колодца, очертивший контуры тянувшейся вверх ладони, будто стал куда ярче и ослепил. Сакура зажмурилась, слабо моргнула, а затем скорчилась, захлебываясь кашлем. По подбородку стекла толстыми струями вода, падая на землю, что смутно ощущалась под телом. Мерзкое чувство выворачивало легкие, сковывая невероятной болью. Кружилась голова, будто набитая ватой. Ощущения Сакуры смешивались, сменялись так быстро, что та едва могла за ними уследить, да и не пыталась. Она больше думала о том, когда уже наконец полностью вытечет вода, чем кто держит ее за плечи, чьи размытые ругательства доносятся издали и одновременно так близко, почему ей так холодно и почему ее бьет крупная дрожь, скручиваясь кольцом вокруг измученного спазмами горла. Похоже, она нахлебалась воды гораздо больше, чем следовало бы в любом возможном случае. — О чем ты думала?! Кричал над ухом голос, смягченный слабым состоянием Сакуры. Немного придя в себя, Харуно повернула на звук голову. Наруто аккуратно придерживал ее за плечи и спину, дожидаясь, пока у Сакуры пройдет первый шок после путешествия в холодном колодце, едва не закончившегося для нее самым что ни на есть печальным образом. — Ты могла умереть! Наруто едва сдерживался, чтобы не заорать во весь голос – останавливала мысль, что сбегутся все жители, да и вообще, внимание им ни к чему. Сакура по-прежнему дышала тяжело и слабо в его руках и была наполовину обнаженной. Мокрые, обтягивающие бинты, которыми обычно обматывали грудь женщины-воины, смотрелись на девушке непозволительно для ситуации эротично, но об этом Наруто старался думать в последнюю очередь. Стянув с себя теплую кофту, прихваченную перед уходом, Узумаки начал осторожно, но неловко надевать ее на Сакуру непослушными пальцами. Как чуяло сердце, что она пригодится. — Сакура… – продолжал тревожно, нервно бормотать Наруто, расправляя на Сакуре наскоро надетую одежду и бережно прижимая к себе, стараясь согреть угасающим теплом собственного тела; ему и самому было холодно, еще болела рука, ушибленная при неудачном падении в воду, совершенном быстро и неосторожно. Но о своих проблемах Наруто думал в последнюю очередь. Он куда больше волновался о лежавшей в его руках ослабевшей Сакуре, до сих пор не сказавшей ни слова и смотревшей вокруг ошарашенно. Неожиданная догадка ударила в голову: а вдруг заклинание, произнесенное Саске, как-то влияет на рассудок? Одной этой мысли было достаточно, чтобы свихнуться. Наруто широко распахнул глаза, вздрагивая то ли от холода, то ли от неожиданного предположения. Узумаки непослушными пальцами коснулся лица Сакуры, в глазах которой не читалось ни намека на какую-либо умственную деятельность, и позвал ее по имени жалобно, неуверенно, употребляя старый суффикс, звучавший сейчас по-детски и неуместно. Но Сакура, что удивительно, откликнулась. Прижалась к Наруто, прошептала ему что-то неразборчивое заплетающимся языком. Затем откашлялась и сипло произнесла, поднимаясь рукой к голому плечу Узумаки и сжимая на нем несильно пальцы: — Наруто… вода… — Господи, молчи! – взмолился Узумаки. Надрывистый, тонкий голос Сакуры попадал по всем нервным окончаниям в душе. Наруто молчал, нервно дыша, не в силах отойти от произошедшего. В голове не укладывалось, что только что могло произойти. Что Сакура могла умереть, что он мог попросту не успеть. Что люди вообще могут умирать не только на полях сражений и кровавых битв. Наруто отвернулся, смотря куда-то в сторону. Ему жутко хотелось разозлиться, накричать на Сакуру, не позволить ей сказать ни слова, высказать все, что он о ней думает и снести колодец к чертовой матери! Большим на свете желанием было взять ее в охапку, крепко обнять и унести отсюда, забрать Рин и просто уйти из этой деревни, бросить все на самотек этим параноикам в руководстве, не позволить Акасуне и посмотреть на Сакуру. Но Наруто ощущал на себя проясняющийся, виноватый взгляд Харуно, отчаянно давя в себе раздражение и гнев. «Все же хорошо, – старался убедить себя Узумаки, проглатывая все злые слова, чуть не сорвавшиеся с языка, – нужно просто подавить в себе эмоции. Я же умею». — Это было смело. Но больше глупо, чем смело, – все, что сказал Наруто. Предупреждая вопрос Сакуры о воде, что мог вот-вот повториться, он заранее ответил: – Вода очищена.

***

Наруто еще успел порадоваться, что не смог разразиться гневными репликами. Сакуре так знатно влетело от Рин, что он подумал о том, что двух воспитательных тирад Харуно бы не выдержала. Впрочем, сказать, что она хорошо справилась и с одной, было нельзя. По обреченному лицу Сакуры было видно, что она мечтала о том, чтобы все уже поскорее закончилась. Закутанная во множество шалей, она уже более-менее пришла в себя и уже попросту отогревалась, окончательно возвращаясь в адекватное состояние для ответов на вопросы. — Скорее всего, ты просто не рассчитала пропорции энергии. Не думаю, что с заклинанием было что-то не так. – Рин протянула Сакуре кружку, наполненную до краев горячим чаем, такую же – Наруто, что принял ее, поправляя на плече потертое одеяло. Оно грело слабо, но выглядело внушительно, что позволяло хоть немного убедить окружение в том, что его не обязательно укутывать – пусть лучше Сакуре достанется больше. Наруто молча следил за разговором, вставляя реплики лишь изредка. Он переводил взгляд то на Сакуру, то на Рин в зависимости от того, кому принадлежали слова. — Думаю, так оно и есть. Это мой просчет. Сакура устало опустила голову, затем сделала глоток чая. Она поправила рукой распущенные и спутанные в некоторых местах влажные волосы. Они чуть вились, почти незаметно, на кончиках. Наруто протянул к ним руку, беря в свои пальцы мягкую прядь. У Сакуры были волосы шелковистые, приятные на ощупь. «Совсем, как у мамы,» – невпопад сравнил Наруто, чуть улыбнувшись. — Но зато мы знаем, – Сакура вздохнула, оборачиваясь к Узумаки и отвлекая его от коротких размышлений, – Саске нам не солгал, что бы он ни преследовал. Она улыбнулась. От ее улыбки Наруто щемило сердце: он не верил. Он помнил кровь на руках Саске и умирающего мальчика. Острие обнаженного клинка, наставленное на него, но отведенное в последний момент. Плач Сакуры, проклятья товарищей и их всеобщую ненависть, в которой проще захлебнуться. Наруто уже давно не верил, что Саске способен на что-то хорошее. Но тот продолжал оставаться тем, кто дал Наруто надежду, когда у него ничего не осталось, и показал, что боль можно разделить с кем-то другим, просто поверив. Саске дал ему дружбу и связь, которую утопил во взгляде алых глаз брата и бесконечной злобе потерь, обратив созданное в ничто. Наруто хотел убедить себя, что Саске нужно ненавидеть и что в следующий раз, когда он его увидит, без лишних слов выцарапает глаза. Но Сакура верила, и он понял, что готов пойти за ней в этой вере, потому что будет в ней не одинок. Он устал бороться со всеми, будучи один. Но ради ладони Сакуры в своей руке и ее взгляда, полного надежды, он был готов. И поэтому он улыбнулся так же, как и она, только прикрывая глаза и заслоняя рукой лицо. Наруто повторил с тихим и добрым смешком: — Да. Не солгал. Рин промолчала. Она бы куда охотней желала ощутить в Сакуре следы подчиняющего сознание заклинания, но его не было. И поэтому она была готова верить, как они, кляня Саске и боясь не за его обман, а за разочарования Наруто и Сакуры.

***

Две недели протекали медленно. Сакура и Наруто изнывали от тяжкого предвкушения, томившего болезненно грудь. Они совместно считали дни, вырывая из календаря листки. Дни сочились затягивающей рутиной, осточертевшей до громких ругательств и бессильных, задушенных криков. Эмоции зарывались глубоко внутрь. Душила меланхолия в липких объятиях по-змеиному скользких рук. Сакура смотрела в окна, рисовала указательным пальцем рисунки на грязных стеклах, обходя облезшие деревянные рамы. Она поздно возвращалась домой, засиживаясь в госпитале, стараясь не пересекаться с отцом, но тот начал проявлять недюжинное желание поговорить с ней. Каждый разговор заканчивался скандалами, повышенными тонами и угрозами. Предстоящее замужество намечалось удивительно скоро, в пору змеиных свадеб*. «Как символично», – с едкой насмешкой думала Сакура. Как она поняла по рассказам отца, все решилось довольно быстро: Кизаши обсудил кое-какие вопросы с Акасуной-старшим, подозвал его сына. Спросили что-то у него, возможно, даже поинтересовались его мнением, – кто бы так Сакуру спросил! – и все было оговорено за пару часов. Это заставляло Сакуру тонуть в бессильной, холодной злости. Она пробовала разное, от угроз сбежать и спокойных доводов против, обещаний взять заботу о клане полностью, до почти слезных просьб, эмоциональных и откровенных речей в надежде, что отец услышит. Но на его лице мелькало только сухое сожаление и раздражение, от которых Сакуре не было никакого толку. Разозлившись, она спросила, делая несколько резких шагов вперед: — А что бы сказала мама на твои слова? Реакцию Кизаши стоило видеть. Он побледнел, чуть приоткрывая рот. Воцарилось молчание. Сакура растерялась, вглядываясь в его лицо. В нем мелькнуло отражение боли, непонимания и ненависти. Он процедил сквозь зубы: — Твоей матери тут нет. — Ты не смеешь так говорить! Ты хоть знаешь, сколько она пережила ради тебя? Ты знаешь, сколько она лила слез, сколько приходила к тебе, в твою палату? Ты видел ее боль? Ты чувствовал то, что пережили мы за те годы, пока тебя не было… Сакура была готова расплакаться, наплевав на свою гордость. Она вкладывала в свои слова всю душу, не оставляя себе ничего. Ей было больно, но больше обидно за мать. За ее старания и любовь, которую она отдала этому человеку, что просто сейчас сказал «твоей матери тут нет». Ни «Мебуки нет», ни «моей жены нет». Он бросил это «твоей» с такой ненавистью, что у Сакуры застывала кровь. — Да что ты можешь знать о том, что пережил я… – глухо произнес Кизаши, обрывая ее. – Вы, женщины, всегда живете этим. Своими чувствами, своими желаниями и переживаниями, не другими. Меня же чуть не зарезали заживо, не спалили огнем. Мои друзья умирали у меня на глазах. Все умерли, кто был со мной тогда. Но я знаю, что иногда нужно чем-то жертвовать. Даже если, – он помедлил, поднимая взгляд на Сакуру и сглатывая ком в горле, – это касается самого дорогого. Сакура промолчала. — Ты девушка, и это, в конце концов, все равно станет твоим предназначением. Семья. Дети. Это станет частью твоей жизни. Это изначально – твоя судьба. Ты станешь матерью для ребенка Сасори, получишь долгожданный отпуск от войны. Тебе дадут все самое лучшее. Нашим людям из клана Харуно дадут лучшие, чем ранее, условия для жизни. Если тебя пугает только то, что ты будешь принадлежать Сасори, то не стоит. Он будет тебя оберегать, защищать. Мы выберем новую певчую, но до конца войны ты будешь символом возрождения жизни. Матерью. То, во что люди поверят и за что будут бороться… — Я стану символом утерянной свободы, – просто сказала Сакуры. Она все чаще начала замечать, как ней относятся – как к вещи: она не участвовала в сражениях, чтобы случайно не умереть и не травмировать полюбившие ее войска. Она знала, что не станет символом материнства и возрождения – вещью, только потому, что она девушка и может произвести на свет потомство. Равноправие – штука растяжимая. Все зависело от клана. Яманака могли делать со своей жизнью, что хотели: у них чаще были девушки-воины и лекари, чем у других. Все зависело от прописанного в клане свода законов, отношения к женщинам в семье. Сакуру уважали и любили бойцы потому, что она была символом мужества, не женственности – на войне она ни к чему. В нее верили потому, что она спасала их жизни и стояла с ними наравне, трудилась не покладая рук. Так кем же она станет, просто поддавшись течению и ничего не сделав? Равноправие пришло от высших магов. Там лекарями были исключительно женщины, другим их способности даны не были. Да и сейчас нечасто встречались мужчины, способные к высшей медицине, так что основной двигающей силой прогресса в данной сфере были женщины. Это поначалу было единственным, что заставляло относиться к женщине, как к человеку. Потом уже начала уходить первобытная дискриминация, но не исчезла до конца, ведь такое не вытравливается за короткое время. Но кое-какие устои все равно остались. Клан Акасуна был одним из кланов, где у девушек были минимальные права. Мальчики, воспитанные в нем, впитывали отношение отцов к матерям и с возрастом выявляли в себе лицемерие и высокомерность, с которыми относились к женщинам. Они носили на бедрах ножи, кинжалы и спицы, увешанные ими, как новогодние елки. Оружие было пропитано ядом, готовое убить в любую минуту даже при неосторожном прикосновении. У них был свой небольшой отряд мужчин-медиков, что было феноменом для мира. Эти врачи хорошо знали свое дело, но, опять же, кичились собой, как могли. Среди них кочевал миф, что мужчины-медики, хоть и редки, но силой обладают куда большей, нежели женщины. Как-то раз, когда люди отряда Сасори в бою получили ранения, их занесли в общий госпиталь. Сакура обратила внимание на них, подозвала Хинату. Они направились к раненым, так как врачей не хватало, и они были единственными свободными. Сасори преградил им путь. В угрожающем тоне приказал отойти, сказав, не позволит им коснуться его людей и что скоро куда лучшие специалисты будут здесь. Сакура захлебнулась собственными доводами. Недолго думая, она сказала, ядовито усмехнувшись: — Хорошо. Я даже останусь посмотреть, как ваши люди умирают, дожидаясь хваленых специалистов. Вот тот слева может уже выбирать место на кладбище. «Тот слева» что-то невразумительно промычал, заходясь громким стоном боли. Сакуру пропустили к больным через пять минут, когда он начал терять сознание. Она старалась изо всех сил, вытащила их всех. Даже предложила свою помощь Сасори, переступив свою гордость, но тот бросил ей небрежно: — Обойдусь без вас. Понятно, после этого отношения между ними были не лучшими. Точнее сказать, никакими. Они просто не разговаривали и игнорировали сам факт существования друг друга. А если говорили, то все заканчивалось взаимными оскорблениями и косвенными намеками-обвинениями в сторону Сакуры на тему того, что «бабам на войне не место». Конечно, так он не говорил, но смысл был один. В конце недели в госпитале, после стандартного обхода раненых, Сакура остановилась поговорить с воинами в холле. Они обсуждали обычные вопросы, зачастую военные. Рядом были метавшие в сторону друг друга искры Хината и Ино и еще пара девушек. В косвенных словах окружающих читался интерес к замужеству Сакуры, но никто не решался задать вопрос открыто из соображений тактичности. Но сравнительно непринужденная атмосфера оборвалась просьбой: — Господа, мог бы я одолжить эту милую девушку на несколько минут? Судя по голосу, говорящий улыбался. Сакура видела на губах эту мерзкую улыбку, буквально ощущала ее кожей. Она обернулась и увидела Сасори. Эти рыжие, коротко стриженные волосы, спокойствие в каждом движении. Расслабленность в походке. Взгляд карих с серым отливом глаз немного небрежен и своенравен. Похоже, Акасуну вела полная уверенность в своих действиях. Сакура знала предстоящую тему для разговора и меньше всего хотела участвовать в ее обсуждении. Она холодно произнесла: — Пожалуй, милая девушка откажется. Усмешка в ответ и мягкий голос: — Я спрашивал не у милой девушки. Окружающие неодобрительно зашумели. Сасори подошел к ней ближе, звеня навешанным на себя оружием. Он громко сказал: — Сакура не рассказывала вам, что отныне является моей невестой и все, что я делаю, законно? Все голоса стихли. Сакура горько подумала: «Хоть бы не пытался унизить меня так открыто перед всеми». На запястье Харуно сомкнулись сильные пальцы. Она вскинулась, поднимая на Сасори гневный взгляд. Затем все было слишком быстро. Сначала пустота на месте руки Сасори. После охи, вскрики позади и голос, уверенный и жесткий. Сакура недоверчиво посмотрела перед собой, прежде чем до нее дошло. — Не хочешь для начала спросить милую девушку о ее желаниях? «Наруто!»