Истории ненаписанных песен

Карин родилась в Водовороте. Когда его разрушили, ей было четыре, и она не должна была многое помнить, но память услужливо хранила отдельные моменты. Незначительные, совсем неважные при рассмотрении, но из мелких деталей Карин собирала раскрошенное целое. Теплое молоко, которое медленно слизываешь языком с губ, пытаясь растянуть приятный, родной вкус; зеленая трава, наблюдение за мальчишками и маленьким Наруто, сыном великой Кушины. Ему сулили славу и огромную силу из-за невероятного генетического фона: Узумаки и Намикадзе – древние, со своей особой магией кланы, и их потомки могли обладать просто невероятными способностями. Наруто не походил на Узумаки, являясь копией отца. Он не был похож и на наследника: шебутной, веселый, крикливый. Но, тем не менее, все чувствовали в нем горячую кровь матери, ее волю и силу отца. Его любили, и Карин вспоминала о нем тепло. Иногда она думала: уцелел ли? Остался ли огнем неугасающей надежды, или же погрузился во мрак, не выдержав горя смерти? Однако узнав правду, Карин с содроганием думала, что смерть была бы куда гуманнее той жизни, на которую был обречен Наруто. Ее семья занималась Печатями, и в деревне она пользовалась уважением. Она была большой, хранила множество древних, передаваемых из поколения в поколение знаний, но только матери и отцу Карин удалось выжить. Забрав дочь, они ушли из умирающего Водоворота и обосновались в тихой деревеньке, начали вести затворнический образ жизни. Карин не была особо против. Интроверту от природы, немного замкнутой и любознательной, ей хватало общества родителей, которые любили дочь до безумия, но вместе с тем строго обучали ее, с ранних лет стремясь передать ей свои знания. Они подарили юной Узумаки множество книг со старыми, ободранными обложками, скрывающими за собой невероятные знания, не ведомые многим живым. В десять Карин научили ставить Печати, снимать их и разрушать. Технически у нее не хватало способностей доводить дело до конца, но принцип она понимала и знала наизусть, готовая повторить хоть разбуженной посредине ночи. Ее научили ломать сдерживающие заклинания, оковы из магии, что ставились пленникам разных лагерей. Карин разбиралась в сенсорике, была научена основам лечебной магии. Родители торопились, уча ее, будто кто-то подгонял их. Уже позже девушка поняла, что гнал их страх. Их убили, когда ей еще не было одиннадцати. Зарезали в собственной спальне, а ее взяли с собой – юную девочку, сквозь слезы тащившую с собой тяжелейшие толстые книги, что убийцы-грабители посчитали лишь бесполезным хламом. Они хотели подождать, пока Карин немного подрастет, а потом познакомить ее с прелестями взрослой жизни. Та быстро поняла, что ее ждет, слушая стоны несчастных женщин. Узумаки воротило от мысли о прикосновениях к своему телу и о том, что с ней могут сделать. К горлу подступала рвота, а руки норовили посильнее стянуть на теле износившуюся одежду, походившую больше на рваные тряпки. Карин пришлось быстро повзрослеть. На пять лет ее жизнь превратилась в бессмысленное существование. Сбежав от убийц своих родителей, она начала искать приют в деревнях, но только редкие семьи принимали ее спокойно и иногда давали еду. Чистая кровь клана Узумаки, ранее гордость Карин, стала ее клеймом. Она перемазывала волосы в саже, золе, грязи, красила, но ничто не брало алые волосы. Ее отгоняли от домов, не пускали погреться у порога. Пришлось учиться разводить костры в лесах, ловить рыбу в реках – с этим у Карин не было проблем, как у обладательницы стихии Воды. Она стреляла из использованного сотню раз лука, с трудом выкупленного у какого-то пьяницы-воина, с трудом попадая в животных. Карин голодала, плакала, уставала, но никогда не переставала читать книги, ставшие для нее единственным спасением. Она знала каждую строку, каждое примечание, написанное мелким шрифтом. Узумаки залезала через окно в библиотеку, куда не могли пустить ее, сироту-оборванку, просто так. Она листала страницы дрожащими пальцами и читала, пока не наступал рассвет. Затем она выскакивала через окно и бежала в лес, где ложилась рядом с тлеющими углями костра, засыпая и прокручивая в голове все, что прочла. Она не скучало по общению и не желала видеть рядом людей, которые словно разучились быть с ней адекватными. Общество леса, животных было куда приятней, чем глупые людские слова и лица. Так продолжалось, пока ее не прогоняли. Она снова брала книги, которые уже не тяготили (спасибо заклинанию, найденному на их страницах), и шла, пока не набредала на следующий населенный пункт, где все повторялось вновь. Деревни менялись, менялись люди, но не их суеверный страх перед Карин – одной из последних Узумаки, за которыми началась охота. Когда Карин было четырнадцать, ее схватил какой-то бандит. Потащил за плечо в бар, едва не залез рукой под юбку, а потом проиграл в карты. Ей поставили на руке первое клеймо, увезли в странную деревню с голыми деревьями. Там было пусто и пахло перегаром, от которого тошнило. Были клубы, бары, пустой пьяный смех и шелест карт и сама Карин, как вещь, под голодными взглядами покупателей. Она потеряла счет времени и рукам, через которые прошла, забыла книги, живя лишь воспоминаниями из снов, обрывающихся на середине. Она стала прислугой: драила полы, мыла посуду и вычищала грязную одежду. Те, в чьи руки попадала Карин, как правило были знатными богачами и жили в роскошных поместьях, где ежедневно гремели шикарные мероприятия, сопровождавшиеся сборами толстосумов со всех краев света. Однажды среди ее владельцев были Учиха, те что по положению в клане были немного ниже главы – официально побочная ветвь, но на деле не влиятельнее главной. Карин запомнила Учиха отвратительными лицемерами, лгунами и подлецами. Все они, как на подбор, были поражающе красивы: правильные, словно выточенные из белого мрамора профили, черные глаза, сверкающие алчным блеском, как алмазы в угольных россыпях. Но красивые черты лица кривились мерзкими ухмылками, а их высокомерие перечеркивало ореол загадочности, превращая поистине привлекательную внешность в отталкивающую и неприятную. Митцу – так, кажется, звали жену человека, который выиграл Карин в этот раз – избрала издевательства над Узумаки главным своим развлечением. Она давала ей кучу домашней работы, унижала перед детьми, показывая им, чем они «отличаются» от их ничтожной и жалкой прислуги. Детки с опаской и интересом внимали «урокам» матери, вскоре перестав отставать от нее в стремлении унизить Узумаки, выкидывали ее спать на улицу, приковывая цепью от собачьей конуры, чтобы не сбежала, били. Лишь один из них не давал издеваться над Карин в полной мере – старший, с немного вьющимися волосами цвета вороного крыла. Он часто любил уходить из дома по ночам. Карин знала это и никогда никому не говорила, проникшись дружеской симпатией к нему. Пару раз ей даже удалось поговорить с ним, и это осталось самым приятным воспоминанием Узумаки о том доме. Парня звали Шисуи, если девушке не изменяла память. Он был старше ее на восемь лет, им гордились семья и клан. Его лучшим другом был наследник главной семьи Учиха. Вспоминая его, Шисуи сказал с улыбкой: — У моего друга есть младший брат. Думаю, было бы здорово вас познакомить. Он не такой, как мои братья. Вы бы друг другу понравились, я думаю. Карин не могла не ответить такой же улыбкой. Только ее улыбка, в отличии от Шисуи, не веяла сдержанным теплом, а была неуверенной и даже грустной. Уже тогда Узумаки не была уверена, что кто-то смог бы отнестись к ней по-человечески. Вскоре она снова попала к другим хозяевам. Ее желания, гордость, злоба и ненависть притуплялись. Они перестали быть острыми, разрывающими изнутри, превратились во что-то вроде хронической болезни, глодавшей изнутри все ее остальные чувства. Прошло время, и она перестала сопротивляться, пытаться сбежать, как делала это поначалу. Карин затупила в себе боль и разочарование, перестала отвечать на обидные слова и оскорбления. Что-то в ней надломилось, а кровь Узумаки, горячая и непокорная, будто стала холодной и перестала течь. К шестнадцати годам Карин не знала, что ее держит на этом свете. Она испытала отвращение, когда ее в очередной раз проиграли Учиха. Узумаки не думала, что что-то изменится с очередным попаданием в одну из их семей, но, когда ее подвели в повозке и кинули туда, где сидело много истерзанных парней и девушек, непонимающих, что происходит, она смутно поняла, что здесь не все так просто. И оказалась права. Их привезли в странное помещение, где не менее странно одетые люди начали их осматривать. Потом повели вниз, где начали колдовать над их запястьями, окутывая оковами огненной магии. Карин, увидев это, попыталась кинуться к выходу, но ее перехватили, стиснули плечи грязными лапами и заставили вытянуть руки. Она взвыла и снова попыталась вырваться, но ее лишь сильнее зажали, а потом ладони словно погрузили в кастрюлю с кипятком. Через мгновения засаднило запястья. На них будто сжались круглые браслеты из горячего железа. Карин казалось, что сейчас у нее с рук полезет кожа. Секунда нестерпимой, адской боли, и ее руки отпускают. Она безвольно упала на землю, прижимая к груди руки и задыхаясь немым криком. Словно через тонны ваты до нее размыто донеслись искореженные слова: — Слушайте, а эта ведь девчонка из Узумаки, да? — Точно! – поддакнул чей-то визгливый голос. — Волосы-то красные, хоть и грязные. – На ее присутствие всем явно было плевать. Карин с трудом приходила в себя и тяжело воспринимала подступающую к ней информацию, но общий смысл фраз уловить она могла. Она плохо видела перед собой: ее зрение никогда не было хорошим, а после потрясения все вообще слилось в одну сумбурную кашу. — Узумаки же все двинутые! Тот, из Конохи, такое вытворяет, и эта, наверное, не лучше будет! — Может, не стоит рисковать? Ее дернули за волосы и быстро приставили к горлу нож. От будоражащего кровь прикосновения холодной стали острого ножа Карин резко пришла в себя, но пошевелиться не посмела, понимая, что одно неосторожное движение, и ее жизнь бесславно оборвется. Узумаки не успела толком осознать надвигающейся беды. Она сдавленно всхлипнула и застыла, пытаясь отодвинуться от ножа, но тут раздался резкий голос: — Не трогайте ее. Отпустите. Голос был спокойный. Холодный и лишенный чувств, обжигающий, как прикосновение льда. Люди, окружившие до этого Карин, расступились, открывая дорогу произнесшему эти слова. Узумаки несколько раз моргнула и затравленно подняла голову. — Саске-сан, она может… – нерешительно начал тот визгливый голос. — Я с ней справлюсь, уж поверьте. Поднимите ее и сделайте это нормально, а не так, чтобы она после вашей помощи ухнула обратно на пол! Карин подняли со сдержанной грубостью, будто силясь, чтобы резко не толкнуть вперед. Руки помогавших тут же брезгливо отпрянули, едва она встала. Чуть пошатнувшись, девушка, все так же продолжавшая жать руки к груди, посмотрела на него вымученно, с трудом фокусируя взгляд. Спасший ее был достаточно близко, чтобы Карин могла четко рассмотреть его лицо, несмотря на легкий полумрак. Молодой человек с красивыми глазами, отливавшими алым, кровавым оттенком, зачаровавшие ее с первого взгляда. Красивое лицо, ровный нос и бледная кожа, испещренная одной мелкой, почти незаметной морщинкой на гладком, с первого взгляда, лбу, брови, не слишком густые, но и не тонкие, сомкнутые в тонкую полоску губы. Карин заметила много чего, что было для нее самой, не привыкшей быть столь внимательной в такие минуты, странным. Саске сделал небрежный жест рукой. Люди, окружавшие Узумаки, сделали еще несколько шагов назад. Карин почувствовала себя свободней, и ей снова стало будто легче дышать. — Пойдешь со мной, – сказал Саске и с трудом взял ее за одну руку, чуть подрагивавшую от пережитой боли. Он осмотрел ее коротким взглядом и затем потянул на себя, заставляя немного приблизиться к нему неуверенными шагами. Его глаза зачаровывали ее. Карин через силу вспомнила, что родители называли это «шаринган». Она помнила о рассказанных последствиях этой силы спутанными образами и слабо отдавала отчет в том, что она делала. Ей было все равно. Карин смотрела в эти алые глаза не отрываясь, перестав напоминать себе, что лучше стоит разорвать этот опасный зрительный контакт. Впрочем, Саске отвел взгляд сам. Он осторожно, но крепко взял Карин за ладонь и повел девушку за собой, в голове которой царил неописуемый хаос. Она пыталась забыть наваждение кровавых глаз, но никак не могла прогнать их из головы и прислушаться к голосам в попытке понять, что ее ждет. Помутненным разумом она разобрала только одну сбивчивую фразу: — Странно, он же не из тех, кто заводит «игрушки»… Сердце Карин противно екнуло. Наваждение немного спало, прогнанное надуманными мыслями Узумаки. Теперь она следовала за Саске в его темпе, а не тащилась, лишенная сил. Она немного оживилась и теперь пыталась разобраться в ситуации, в которую попала. Они вышли наверх. Карин ослепило ярким светом, но вскоре стало легче, когда она немного привыкла к нему. Они оказались среди наскоро построенных домов со стенами из бревен, между которыми виднелись полоски мха. Обычно Карин выделяли такой домик для жилья, где помимо нее ютилось еще человек двадцать прислуги. Правда, тот был все же больше, а эти маленькие, низенькие, от силы вместят человек пять. Узумаки все больше недоумевала, не видя красивых, помпезных сооружений клана Учиха, присущих им. «Больше похоже на какой-то боевой лагерь…» Ее мысли были оборваны. Саске прошел в один из домов и отпер дверь ключом. Он завел туда Карин и зашел сам. Узумаки скосила взгляд вбок и разглядела чашу с водой, стоящую на шкафу у входа. У нее словно сработали рефлексы: чуть сконцентрировавшись, она рассчитала силу удара и его точность. Карин чуть приподняла руки, и вода устремилась прямо в голову Учихе. Но вода разбилась о мгновенно обнаженный клинок Саске. Карин в недоумении приоткрыла рот, не понимая, как тот сумел отразить такую быструю атаку. А затем, встретившись взглядом с Учихой, почувствовала, как предупреждающе закололо в запястьях. В душу схлынул водопадом страх. «Он же спас меня, – несвязно подумала Карин, опуская глаза. – Мне конец». Но тут произошло то, чего она не ожидала совсем. Саске тепло и даже как-то искренне улыбнулся. — Так тебе не нужно оружие? У тебя тоже нет печати? Он даже не попытался ее убить. Те ощущения в запястьях были предупреждением, и Карин решила пока не испытывать судьбу. — Есть у меня Печать. Поставлена в пять лет, как у всех нормальных детей. Саске смерил ее недоверчивым взглядом. Алый оттенок его глаз потух, сменяясь угольно-черным. Не менее красивым и зачаровывающим, чем прежний. — Прости, но я должен это проверить. — Что? – заторможено спросила Карин, но ничего сделать не успела. Саске стянул с нее старое платье, подвязанное поясом-веревкой, оставляя обнаженной. Он прижал ее к стене, заводя руки девушки над головой и удерживая. Взгляд Саске прошелся по каждому миллиметру кожи, заставляя Карин чуть покраснеть, опаленную горячим жидким стыдом, слово впитавшимся в нее. Учиха смотрел на нее пристально, заставляя Узумаки с каждой секундой все сильнее желать провалиться под землю, но все же в его глазах не было похоти, знакомой Карин так хорошо. Он осмотрел ее со спины и удовлетворенно вздохнул, замечая рисунок на лопатке. Три треугольника, пересекавшиеся вершинами, были достаточно крупными и четкими. Саске никогда такого не видел, но и не удивился бы, узнав, что у семьи Карин были свои секреты. Он развернул Карин к себе лицом и пристально посмотрел ей в глаза, что были странного цвета малины, с почти не различимым зрачком, и смотрели на него немного испуганно. Саске взял ее за подбородок, заставляя вздрогнуть от прикосновения: руки у Саске были холодными. — Послушай меня внимательно, – тихо произнес он, наклоняясь вперед. Карин могла ощущать его дыхание на своей щеке, и почему-то это не вызывало отторжения или раздражения. – Я не знаю, кто ты и что из себя представляешь, но ты из клана Узумаки и можешь мне помочь. Помочь моему другу, что очень мне дорог. Карин не дышала. От слов Саске она чувствовала слабое волнение, которое прокрадывалось все глубже под кожу. В ней боролись смешанные чувства: он же Учиха, а они все предатели и лицемеры. Как он может кому-то хотеть помочь? — Мне нужна твоя печать. Ты дашь ее мне исследовать, больше ничего не требуется. Если у тебя есть какие-то знания или же догадки, говори. Пока ты будешь тут, я дам тебе все, что пожелаешь: пищу, кров. Не прикоснусь к тебе и никому не позволю этого сделать. А потом дам свободу и немного денег. Ты будешь вольна уйти куда угодно. Его пальцы соскользнули с ее подбородка, проходя по шее и останавливаясь на острых ключицах. Карин вздрогнула и опустила глаза, а спустя минуту тишины произнесла: — Я согласна.

***

Она никуда не ушла, когда Саске получил от нее все, что хотел. Карин влюбилась в него, видя в нем то, что не могли заметить другие люди: его способность сочувствовать и понимать, умение прощать. Узумаки была одной из немногих, кто понимал все его скрытые мотивы без слов. И дело было даже не в том, что они прожили в одной комнате целых три года, а в том, что они действительно стали друг другу близки. Лишения и испытания только сплотили их, заставляя ценить друг друга как последнее, что у них осталось в жизни, запятнанной многочисленными ошибками и промахами. Уже полтора года они были вместе как пара. Карин нисколько не жалела, что все-таки позволила Саске сделать ее своей. Она лишь была ему благодарна, что он позволил ей самой принять решение, когда это произойдет, и ни на чем не настаивал, хотя мог грубо взять ее в первый же день, когда она оказалась у него. Карин умела быть с ним разной: и покорной, и верной, но вместе с тем могла упрямо не соглашаться с Саске в разных вопросах, спорить, как с ним не спорил даже Наруто. Учиха считал ее невероятной, и хотя бы одна его мысль о ней позволяла Карин дальше высвобождать свои забитые в угол достоинства и качества, все больше открываясь перед ним. В пору войны всегда нужен такой человек, которого боишься потерять до кошмаров по ночам, но улыбка которого дает тебе силу прожить еще один день. Карин любила Саске и была готова пойти ради него на все. Каждый раз, когда он уходил, она ждала его прихода и колдовала различные заклинания, чтобы никто не мог заметить его прихода. Узумаки стояла между тремя этими дубами каждый раз, будь то снег или жара, дождь или метель. Карин мнет шагами листву, сухую и неживую. Полная луна освещает узкую тропу, по которой приходит Саске из темноты. В луну врезаются безлиственные ветви высоких деревьев, что напоминают чернила на белом листке бумаги. Везде, где не останавливались Учиха, было так: одиноко, пустынно, неполноценно. Здесь слишком много зла и негативных людских эмоций – земля принимает и отражает их в своих вялых побегах, рассыпающихся в пальцах больных почках, которым навряд ли суждено радовать глаз своим цветом и нежными зелеными листьями. Тут еще много лет будет умирать природа, отдавая людское отчаяние в больных плодах. Тут так мало магов Земли, которые бы дали немного сил этому месту одним своим присутствием – только женщины, но и тех не так много. Они тоже поглощены горем – своими маленькими, худыми, замученными детьми, не возвращающимися после нескончаемых битв мужьями. Разные контракты с бродячими бандами преступников не помогают, скупаемая у торговцев и картежников рабочая сила в виде пленных измучена и едва может стоять на ногах от голода. Учиха раздирают сами себя внутренними противоречиями и напоминают Карин змею, пожирающую свой хвост. Карин устала крутиться во всем этом. Она вольна уйти, но вот только куда? Она много умеет делать руками, владеет силой Воды, хоть и криво, с подзабытыми навыками, в лагере Учиха подучилась лекарскому искусству. Карин ненавидит эту атмосферу боли и грязи, превозмогает отвращение, поднимаясь каждое утро с жесткой постели, но ничего не хочет обрывать. Она прячет ответ за множеством красивых фраз, но на поверку ответ лежит на поверхности – она не умеет жить. Узумаки не умеет существовать по-другому, она не знает покоя и мира. Она не сможет жить, если посмеет уйти. Карин это понимает. Она жива, пока гонится за свободой и независимостью, но, обретя их, роняет из рук и не понимает, что делать. Саске – ее последний якорь в этой жизни и один из немногих, кто увидел в ней человека. Карин жалеет, что у нее не было возможности полюбить его в других условиях. Узумаки поднимает глаза и видит знакомую черную фигуру. Она видит его четко – Саске подарил ей очки – и улыбается. Карин делает пару шагов и кидается ему навстречу, крепко обнимает и почему-то готова расплакаться, хотя на глазах ни слезинки. Карин поднимает голову и понимает, что темнота глаз Саске куда более манит, чем кровавый мрак в них. Она пойдет за ним, какое бы он не принял решение.